$амки
Шрифт:
– Вот это живопись, вот это я понимаю, – раздался за спиной голос Антона. – Всех положил, кто поперек дороги стоял.
Как всегда подтянутый, чисто выбритый и благоухающий дорогим парфюмом, хозяин кабинета с симпатией смотрел на великого российского императора. Он нехотя оторвал взгляд от картины и перевел на компаньона.
– Ну, здравствуй, брат. Выкладывай, что тут без меня накосячил.
Михаил дернулся. Покровительственная манера, появившаяся у Рожкина с тех пор, как он стал главой фирмы, обычно не особенно раздражала его, скорее,
– Закрой пасть, – рявкнул он и жестко, с подробностями, перечислил события вчерашнего дня.
Поначалу Антон слушал с прежней усмешкой, но когда с той же методичностью и точностью Михаил начал рассказывать о Лесе, сначала побледнел, как всегда в тех случаях, когда приходил в состояние наивысшего волнения, а в конце – что уж совсем на него непохоже – схватил знаменитые каминные часы и со всего размаху запустил ими в стену.
– С-с-суки, – прошипел он побелевшими губами.
Он быстро подошел к столу, выдвинул один из ящиков, вынул оттуда плоскую флягу и сделал несколько глотков.
– Убью…
Задумчиво глядя в окно, Михаил вяло полюбопытствовал:
– А как контракт с «Мазерати»?
– О, да все путем, – сразу успокаиваясь, отмахнулся Антон. – Не дергайся, разве об этом сейчас думать надо?
– Дай хоть взглянуть.
– Я его по дороге в банк завез, по нынешним временам там надежней.
Ученый кивнул, посмотрел на осколки антиквариата, потом на запястье:
– И то верно… Ну, ты тут пока прикинь с юристами, что и как по закону можно сделать, а мне надо с одним человеком повидаться.
– С кем это?
Михаил замялся. Антон – давний деловой партнер, сколько пройдено вместе. А Перстень?.. Никто не знает, что он выкинет, никто не понимает его планов, пока те не осуществятся. Мало ли, сказал, будто завод – не его работа. Сказать-то что угодно можно, а как на самом деле?..
И все же Михаил промолчал. Подошел к сейфу, набрал код, вынул ПМ, проверил, засунул за пояс. Порылся в документах, нашел лицензию, положил в карман.
– Так с кем?.. – без интереса наблюдая за его манипуляциями, настойчиво повторил Антон.
Михаил неопределенно махнул рукой:
– Да так… есть одно дельце.
Рожкин внимательно посмотрел ему в глаза, снова на мгновение побледнел, но быстро расслабился и хмыкнул:
– Твое дело. Звони, как закончишь.
20 августа 1995 года
Анастасия Рожкина
Они стояли перед дверью.
– Ну! – подтолкнул Рожкина Ученый.
Антон нехотя поднял руку, надавил на звонок, обернулся и замялся:
– Настька… сестра… Вы ее не пугай…
– Не испугаем! – пообещал Колокольчик и заржал.
– Я имел в виду: вы не испугайтесь…
Из-за двери послышался хриплый рык: «Ну, кого принесло?!» Она резко распахнулась, и Ученый отшатнулся.
На пороге стояло форменное чучело. От лба до макушки – длинный вертикально стоящий ярко-рыжий гребень. Так называемый
Он медленно поднял глаза вверх: на руках, упертых в круглые бока – браслеты с шипами, на шее – настоящий собачий ошейник, в ушах – булавки. А лицо… Ярко-красные веки, под глазами – черные разводы, зеленые губы.
Он всмотрелся в эту жуткую маску и обалдел. Девушка была уникально красива! Такие рождаются раз в тысячелетие, пронеслось в голове. Нефертити. Клеопатра. Кто там еще?.. По пальцам можно пересчитать…
Мысли путались.
– Ну, чё приперся? – грозно спросила красавица. – И этих чё притащил?..
К счастью для молчавшего Ученого, остальные отреагировали правильно. Со словами «А ну закройся, швабра» Колокольчик танком попер в квартиру. Следом за ним, мимо Ученого и Рожкина, протиснулся Эдик. Беседа топтался на месте, неодобрительно ворча под нос что-то о грязных панках и глупых гусынях…
– Ладно, – выдохнул наконец Ученый. – Пошли, поговорим.
Рожкин явно поскромничал, назвав этот апартамент однушкой. То есть это и была однокомнатная квартира, но переделанная из стандартной двухкомнатной. Просторная прихожая плавно переходила в кухню-столовую-гостиную, а оттуда в отдельную нишу спальни. Во всей отделке чувствовалась рука мастера. Прихожая облицована недешевым керамогранитом, часть кухни – декоративной штукатуркой. На полу – штучный паркет. Кухню от гостиной отделял невысокий подиум из какого-то прозрачного материала и барная стойка.
Колокольчик покосился на все еще стоящую в прихожей девушку.
– Неплохо живут грязные российские панки…
– Панки не грязные! Панки – это голос сопротивления, – огрызнулась девица.
Михаил присмотрелся. А и правда: назвать ее грязной язык не поворачивался. Еще на лестнице он почувствовал легкий аромат каких-то духов, футболка как будто хрустела от свежести. А якобы заляпанные джинсы были порваны и замазаны краской очень искусно и живописно. Небрежно брошенная на кресло черная кожаная косуха со множеством заклепок и «молний» только с виду казалась подобранной на помойке – шелковая подкладка и лейбл говорили совсем о другом. Да и квартира сияла чистотой.
Ну и чему она сопротивляется? Архивному институту, что ли? Так вроде, Рожкин говорил, второй курс. Никто ведь не заставляет ее учиться. Вышла бы замуж. С такой-то внешностью в девках не засиживаются. И, надо думать, папа с мамой из Хабаровска сюда нечасто наезжают, а братец вряд ли проявляет строгость. Ему бы в кайф ее поскорей с рук сбыть.
– Мы создали свою собственную музыку, свой образ жизни, свое общество и свою культуру… И свободу! – Настя между тем вошла в раж. – Свобода – это то, что мы создаем каждый день.