Анатомия глупости
Шрифт:
Школьная форма и спортивный костюм – это все, чем я располагала в детстве. Мама всегда рассказывала, что у нее самой было два платья – школьное и домашнее. Мне было запрещено красить глаза, носить челку, я должна была быть скромной и незаметной. Накрашенные глаза были признаком женщины легкого поведения.
И бабушка, и мама постоянно говорили одну и ту же фразу: «Слушайся учителей». Учителя определяли мою жизнь. Слушаться учителей – означало быть послушной, удобной для них, не вызывать раздражения со стороны старших. Само собой разумелось, что послушные девочки рано или
Если я жаловалась на несправедливость учителей, то мама всегда затыкала мне рот фразой: «Сама виновата». Она сразу же раздражалась и говорила мне, что с моим характером ни один учитель не сможет справиться. Что я должна учиться лучше. Что «не смей говорить так про учителей, потому что они – УЧИТЕЛЯ».
В переводе с маминого на человеческий это примерно означало: «Если ты только допустишь мысль, что учитель может быть не прав, то следующей твоей мыслью будет, что мама может быть не права, а возможно, и мамины начальники! А там и до директора завода недалеко! А уж это – прямая контрреволюция! А начальники всегда правы, и линия Партии и правительства – самая правильная линия, и не тебе судить, а то…». Дальше даже думать было страшно.
Моя мама всегда была хорошей девочкой, которая слушала маму, папу, учителей, начальников и прочих старших товарищей. А хорошие девочки – это послушные девочки. Хорошие девочки не думают, а слушаются. Главное, найти того, кого слушаться. Быть послушной – безопасно, спокойно, и остается только один страх – быть недостаточно послушной, недостаточно хорошей для них, великих начальников.
Однако мамин страх был такой невероятной силы и мощи, что все пространство рядом с мамой было заражено страхом. В доме не говорили о страхе как о чем-то типа болезни или стресса, нет, страх был частью жизни как воздух. А кто же будет говорить про воздух?
Говорят, что дети копируют родителей в поведении, манере речи, привычках. Но дети копируют родителей и в эмоциях. Говорят, животные чувствуют страх жертвы. Но мы тоже животные, только в одежде. Мы тоже чувствуем страх.
Мамин страх, ставший моим, доставшийся мне по наследству, изуродовал мою жизнь, и я до сих пор получаю отрыжки своих глупых поступков, совершенных в молодости.
Страх застилает глаза, лишает человека рассудка, отнимает здравомыслие.
Страх остаться одной я почувствовала в самом начале школьной жизни. У всех были подружки, а у меня не было. Подружки в школе заводятся очень легко – живем в соседних квартирах или домах, ходим в школу вместе и из школы вместе – вот тебе и подружки.
Так получилось, что рядом со мной никто из моих одноклассниц не жил. Все жили как-то парами и приходили в школу парами. А я приходила одна.
У меня, по сути, не было выбора – с кем дружить, все девочки уже дружили между собой, и я была рада, что хоть еще одна девочка оказалась одна за партой, она и стала моей подружкой на долгие восемь лет.
Была ли она добра? Нет.
Она была уверена в себе. Непроходимо, несокрушимо, невероятно уверена в себе.
Этим она и притягивала меня. Это было как гипноз. Если ей нужно было что-то списать у меня, она говорила об этом так, будто делала мне одолжение.
– Не сделала математику, возьму у тебя списать, надеюсь, ты не ошиблась?
И я была счастлива, что она списывает у меня, а не у кого-то другого, что я могу быть ей полезна. Что у меня есть возможность получить от нее благодарный кивок. Однажды она списала очередную математику и сказала:
– У тебя неважный почерк, не понимаю, что ты пишешь…
Надо ли говорить, что мой почерк мгновенно стал лучше. У меня и сейчас красивый почерк, может быть, благодаря этой моей подружке?
Эта подружкина уверенность в себе была для меня чем-то немыслимым, непостижимым. Я-то была ужасно неуверенная в себе. У меня были большие уши, маленькие глаза, я краснела и бледнела, когда меня вызывали к доске, а она не краснела и не бледнела, даже когда лепила самую невероятную чушь. Обычной ее реакцией было: «Подумаешь! Ерунда!» Я была в восхищении.
Так я провосхищалась примерно до 8-го класса, когда она уехала учиться в музыкальное училище, А Я ОСТАЛАСЬ ОДИН НА ОДИН С ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ…
Некому было воскликнуть: «Подумаешь! Ерунда!» Никто не мог подсказать мне, хорошо или плохо я сделала то или это. Никто не придумывал, о чем бы помечтать или чем бы заняться. Понимаете?
То, чего я всегда боялась, случилось. Я осталась с этой жизнью один на один. Мама была не в счет. Мама говорила одни и те же фразы, реагировала одним и тем же образом, как инфузория-туфелька. Посуда вымыта – мама довольна. Посуда не вымыта – мама кричит.
Мне и в голову не приходило спросить что-нибудь у мамы. Тем более что-нибудь типа: «Как ты относишься к Алле Пугачевой?», или: «Какая помада лучше?», или: «Пойти постричься или сделать перманент?»
Все девочки в классе сделали перманент, покрасили волосы хной и ходили восхитительно рыжие и лохматые. Мама поджимала губы. От меня требовалось хорошо учиться, приходить домой не позже девяти вечера и мыть посуду с мылом, а не просто споласкивать под краном.
Мама никогда не шутила со мной, никогда не играла ни в какие игры, никогда не смеялась.
Мама была занята борьбой за место под солнцем в виде квартальной премии. Столько всего надо было учесть и обсудить с отцом! До меня ли…
Не помню, чтобы мама хоть раз погладила меня по голове или поцеловала…
Однажды, будучи уже сама матерью двоих оболтусов, я как-то намекнула на это мутное обстоятельство. Мама ответила совершенно стандартно:
– А меня тоже никто не целовал и не гладил по головке.
Когда я докладывала об очередной пятерке по физике или литературе, мама хмурила брови, потом поджимала губы и, наконец, выдавливала свое «Хорошо». Без восклицательного знака. Выглядело это как: «Ну, иди пока, а там посмотрим».