Ангел

Демченко Сергей Александрович

— Доктор Роек, скажите, — где камни? Вы спрятали их? — Почти шепчу, боясь спугнуть нынешнее состояние умирающего. — Вы можете отдать их нам?

Еле слышный присвист, в нотах которого можно угадать слова:

— Камни…мои… Но я дам их вам, дам, если… если вы не будете меня больше бить…

Я озираюсь на того, кто ввёл Роека в состояние детства, — моё уважение к его дару тут же возросло. Но не хотелось бы мне оказаться в его руках…

Вновь подступаюсь к профессору:

— А где их можно взять, Франц? Я обещаю, что никто больше тебя не тронет. — За моей спиною воет ветер и скрипит колючий снег, — там

переминаются с ноги на ногу бойцы. Доставшейся на их долю порция увиденного за сегодняшний вечер хватит им на половину оставшейся жизни. Мне кажется, в глубине души они осуждают мою жестокость. Но мне плевать. Я не буду ничего объяснять тем, ради чьего будущего мне придётся, возможно, убивать ещё не единожды. Тот, чьё будущее неизвестно, а прошлое представляет собою сгусток неясного тумана, не обязан отчитываться перед теми, кто наследует настоящее.

Слышно неспешное сопение, а потом Роек слабо произносит:

— Я съел камни. Проглотил. Боялся, что потеряю их, или что вы отнимете…

Только этого мне и не хватало! То-то Фогель обрадуется работёнке, когда я брошу к его ногам разбитый ливер друга! Я зло стукаю себя по колену и встаю.

— Погодите, он пытается говорить ещё что-то! — Бородатый смотрит на меня несколько виновато, словно это он, а не я повинен в том, что перед нами в утоптанном и залитом кровью сугробе сидит разделанный под орех человек. Мне стоило бы напомнить им, наверное, скольких из их товарищей он пришил буквально десять минут назад? Нет, не стоит. Всё это они вспомнят сами, когда начнут искать для себя повод оправдать мои действия.

Снова присаживаюсь и напрягаю слух:

— …Да, а ещё вы не знаете, а я вот знаю! Знаю интересный стишок про эти «камни». Хотите, расскажу?

Моего удивления хватит, чтобы от всего сердца наделить им всех негров Африки. Какие, к лешему, стишки?!

— Позвольте, уважаемый, — я перебиваю бородача и наклоняюсь к Роеку, чтобы взвалить его на плечо, — он, видимо, уже бредит, нам пора.

— Расскажи, расскажи, Франц…, мы слушаем, — торопливо соглашаясь с вопросом доктора, психолог проявляет инициативу. При этом он даже игнорирует меня. Наверное, этим он хотел просто хоть как-то поддержать страдающего и медленно угасающего человека, дав выход его словам и эмоциям, и отвлекая тем самым тело от боли, что вернётся, лишь выведи профессора из этого неестественного состояния. Чёрт их разберёт, этих жалостливых эскулапов, будь они хоть хирургами, хоть логопедами…

Раненый умудряется нахмурить лоб, что само по себе трудно сделать, учитывая повреждения лица, — он будто силится вспомнить. Потом брови удовлетворённо и обрадовано ползут вверх, и нашему сборищу является следующее, натужно исполненное доктором чуть не на одном дыхании:

"Три Имени, что в день иной

тем, кто наполнил Рок собой

Даны пред тем, как ляжет Путь.

Есть в Именах Печати суть:

Одно — из юного недолга, -

ему доверен символ Долга.

Земля, что скрыла сердце Зла,

в себе его кошмар несла.

Вторым заведует Судьба.

Его чело — Печать Раба.

Мёртвец по сути, живший Словом,

он стал вторым Имён уловом.

Есть третья памяти глава,

где были святости слова.

Свет сердца и поступок боли.

Удел его — удел неволи.

Душе, что от роду суха,

назначен был порок Греха…

Когда

за данью Смерть заглянет

В поля заснеженного града,

Рожденный Небесами встанет,

И с Сильных жизни соберёт.

Могилу на снегу найдёт

Простивший сын, кто до седин

Был обречён скорбеть один.

Кто от рожденья полон мук,

Не помня материнских рук.

Он принял смерть от жаркой стали,

Как избавленье от печали…

Упокоение найдёт

Предавший, превращаясь в лёд;

Он Имя для себя возьмёт, -

Позора своего награду.

С его уходом оживёт

Заря надежды. На восход

Плоть мёртвая с живой уйдёт, -

Туда, где Смелого отрада

В бессмертии Имён живёт.

Ещё есть Имя, что лесной

Покорно бродит стороной,

Что испокон веков хранила

Вместилище проклятой силы…, -

Той, что на бой сзывает рать.

Тому Покорности Печать"…

Роек умолк. Заслушавшийся и озадаченный мужик, всё так же придерживавший всё это время его голову, незаметно для себя самого ослабил руки, и профессор выскользнул из объятий, упав на снег. Растерянно посмотревший на него бородач устало, потерянно и жалобно констатировал:

— Умер… — и зачем-то посмотрел на свои ладони, будто недоумевая, как могли они допустить такое.

Неожиданно для всех уста Франца разомкнулись, будто после падения он на некоторое время обрёл силу в лёгких и на миг вернулся в бренный мир с каким-то чужим, замогильным голосом:

— Жаль, я не увижу, как ты сдохнешь, Аолитт… — Он захрипел, попытался сглотнуть сгустки крови, но переполненное ими горло отказывалось проталкивать мёрзлые тромбы в желудок. Они застряли где-то на уровне бронхов. Пространство для доступа воздуха стало ещё уже, Роек поперхнулся и начал задыхаться. Попытавшись прокашляться, Франц едва перевёл дух. Собрав последние силы, он постарался открыть глаз, с трудом повернул ко мне отёкший до безобразия синяк лица:

— Ты убила меня, глупая гадина… Дай же мне хотя бы полагающееся… Имя…, будьте вы все…прокляты… — и затих.

Кто-то из стоящих нагнулся и пощупал пульс профессора.

— Готов.

Все остальные были молчаливы. Потрясение происшедшим вьюжило в их умах сплошными противоречиями. Виденная реальность не укладывалась в головах. Твердолобый и непокорный профессор, убивающий всех, кто рисковал к нему приблизиться, и ненасытный зверь в моём образе, так страшно того казнивший. Мужики стояли словно в раздумье. — а не пристрелить ли им заодно и меня? Похоже, душевное равновесие они обретут ещё не скоро. Начхать, говорю же.

Как-то незаметно мороз отпустил…

… - Вскрывайте, док. Мне нужно содержимое его желудка.

Когда я зло брякнул труп на пол, Фогель не мог оторвать от него расширенного взгляда больше минуты. Лоб доктора покрылся болезненной испариной, нижнее веко подёргивалось. В конце концов он, кажется, совладал с собою и перевёл взгляд стеклянных глаз на меня:

— Его пропололи бороною? — Сняв очки, Герхард едва не выронил их на пол. Убрав свои окуляры от греха в карман, он утёр грязным платком лысину и подслеповато заморгал, присев на корточки и нерешительно перебирая пальцами влажное рваньё мертвеца. Он будто не знал, что от него требуется, и не осмеливался начать, тянул время.