Ангел
Шрифт:
Глава I
…Старый Кафых едва не плакал. Последний месяц его семья очень голодала. Не шёл зверь в силки, хоть ты тресни. И рыба словно вымерла. Пора, давно пора б ей было затеяться на переход в верховья, в поход к сытым и спокойным глубинам, — сибирская осень короче даже её весны. А и она подходило к концу. Не запасут на зиму рыбы — будет совсем, совсем плохо. На одном мясе в этом суровом климате человек не может жить хорошо. А потому запасали, сушили да солили всё, до чего могли дотянуться за мимолётное и буйное лето. «Жир рыбы — нужно, мясо рыбы — очень, очень нужно»…
И без того небольшое оленье стадо, что завёл давным-давно ещё пращур Кафыха в «личное хозяйство, пригнав с сородичами несколько десятков животных с бескрайних просторов тундры, и которое прекрасно обжилось на
…Напрасно беспокойный отец подымал своих многочисленных сыновей ни свет, ни заря. Напрасно гнал их перед зябким рассветом, студёным утром, в подёрнутую туманом воду седой реки. В залитые обильной холодной росою леса по её берегам. Проклятая Тунгуска никак не хотела выгнать рыбу из-под «тёплых» камней и топляка, что заполонил, запрудил низовые разливы вечно холодной и хмурой Подкаменной. Не хотела никак река заставить её подниматься вверх по своим мглисто-рыжим тугим водам.
Уж и так, и этак он молил седого и грозного Пра Хаару, неведомого и могучего Духа, почитать которого завещал ему ещё его отец, а отцу — дед. А деду…
Из далёкого далека времён пришла к их предкам эта странная, немного пугающая, но горячо хранимая ими «вера». И говорил ему прадед незадолго до того, как собирался призвать к себе Красные руки Пра Хаары:
— Кафых, сколько б лун не охотился ты на песца и колонка, всё время помни о том, что наш род только и принадлежит, что «нашему», и только нашему, Духу. Целиком, до последнего ребёнка, что рождался или будет рождаться под этим серым и не слишком ласковым небом. Не принимай из рук белых людей всех подношений, не тянись к их образу жизни. Знай, что наша жизнь, — среди родных мест, и идти должна так, как жили предки наши, ибо это — самая правильная, самая настоящая, жизнь. Потому как многие из народа нашего, что поверили белым людям и стали пытаться быть, как они, закончили плохо. Дурманная вода и болезни этих людей, их бестолковые, хоть и красивые, вещи, что делают жизнь на первый взгляд интереснее, но потом подводят охотника в трудную минуту, либо отвлекают его от настоящих дел, — всё это ослабило и погубило многих из наших оказавшихся ленивыми и доверчивыми родов. Живи ж так, как жили наши предки, храни их обычаи и веру. Не слушай никого, кто отговаривал бы тебя, ибо те, кто перестал жить по образу предков, испортились и скоро вымрут, как родившиеся вдруг перед самыми морозами суетливые комары. И никому не говори при этом лишнего, не объясняй долго своего поведения. Соблюдай все прежние и коренные обычаи своего народа, но не иди навстречу обещаемой «хорошей» жизни белых людей, и не забывай чтить в душе и в жилище своём по-настоящему лишь Пра, оставлять ему долю всякой из своей добычи, не давай ему голодать. Даже если доля Духа в худшие дни твои будет размером с голову маленькой глупой ряпушки. Потому как именно он завещал нам эти слова, и пощадил ещё моего прадеда в минуту своего ужасного гнева, и не отправил его в Вечную Стужу Хоаргра… Он — Дух Великий и могучий, и он — главный из всех. Наш народ, словно маленькие и неразумные соседские дети, желающие задобрить дом, куда ходят играть, и не разумеющие величия и значимости главы-отца, приносят и оставляют дары его собственным чадам. А мы…, - мы чтим именно Его самого, как Главу Рода всех духов. Ибо выбрал Он нас в тот
Старик закашлялся и с присвистом отхаркал на розово-красный от закатного солнца холодный песок оставшуюся от перенесённой несильной простуды мокроту.
Казалось, он уже устал жить. И ждёт уже не дождётся окончания своего жестокого земного века.
…Род их пращура Тынуха все считали проклятым, подозревая в связи со злыми духами земли и огня. Потому как жили его члены далеко не по возрастным меркам местного населения, — долго жили. Было много их теперь, — на несколько дней пути по тайге можно встретить было большие семьи крепких людей, что звались по роду Тынуха, и что сильны, сыты и радостны были в доле своей. Где было много сильных, здоровых и выносливых мужчин, что обильно и разнообразно кормили домашних и женщин своих. Которые, в свою очередь, радовали их своею красотой, давали им многочисленное потомство и сами редко болели.
Не раз и не два возликовал за свою жизнь Кафых тому, что оказался столь послушен он воле и наказам старейшин рода. Что сохранил он для своих предками завещанные основы и правила жизни. Казалось, их не берёт ничто. Ни лихорадка, ни болезнь весеннего клеща, ни «огонь грудной», сжигавший человека к сорока пяти его вёснам.
Их женщины сохраняли свежесть лица, радость и молодость тела ещё много, много лет спустя после того, как угасали и высыхали, покрывались безобразными складками старческих морщин первые красавицы ближайших родов Эгнуга, Итхыга, Кытхыба, Йейеркурга…
Словно хранил и оберегал их род кто-то неумолимый и грозный, кого остерегались даже хвори.
Породниться с детьми Тынуха считалось большой и мало кому даваемой удачей, но редко кто на это отваживался в силу боязни оказаться «причастным» к силам зла. И только дальние родственники, Ыйячхыги, посмеиваясь, сватали дочерей и принимали в семью сыновей Тынуха.
Им-то что? Наверное, «своих» злое коварство духов не задевало…
Дети обоих родов от этих браков рождались здоровыми, на удивление крепкими. И почти все они выживали, порождая злобную и тихую зависть немногочисленных, разбросанных по окрестностям, «соседей».
У тех смертность по некоторым годам превышала приплод.
И добычей богатой все эти десятилетия славились и радовались потомки этого Тынуха. Всегда их стада были тучны. Всегда полны были лодки и плетёные «улиткой» застрежи жирной, крупной и вкусной рыбы муксун, мелких и сладких на вкус рыб ряпушка, хариус. Казалось, река была послушной слугою рода. Редко их охотники приходили и из леса с пустыми руками. Всегда их заплечные торбы оказывались набитыми то перелётной гусём, уткой. То крупным и откормленным зайцем, то куницей и белкой, то глухарём да тетеревом… А и приходя почти пустыми, лишь снисходительно смеялись сегодняшней неудаче, словно радуясь тому, что зверь сегодня «отдыхал» от их метких стрел, ружей и копий; словно извинялся он, виновато зализывая раны, обходя их многочисленные силки, настороженные ловушки и ямы. А прогулки по пламенеющему осенней листвою или по робко возрождающемуся весеннему лесу лишь развлекали их, давая возможность, вместо дичи, попутно набрать грибов, ягод, трав полезных и приятных. Осмотреть свои владения, присмотреть новые места охоты и рыбной ловли…
Что и говорить — разговоров в тайге об этом «чуде» в недрах рода издревле было немало. Испуганных, и завистливых. И даже нет-нет, а летели тихо из чащи в охотников Тынуха трусливые злобные стрелы и дротики…
Разорялись и обкрадывались их ловушки…
Но тем всё было нипочём. Не брали их стрелы, летели мимо, да вновь и вновь исправно бежал зверь к их засадам, брал приманку, угождал в яму, в капкан…
Оттого и рос, и крепчал род. И всё сильнее становился, и захоти он вскоре диктовать здесь свою волю, уже мало бы нашлось желающих стать на его пути.
Уж больно вольготно гостила в их жилищах капризная и сытая Удача…
И вот этой весной всё словно оборвалось. И если по лету не особо ещё тревожился Кафых, списывая скудость даров природы на временные факторы, то уже к осени его беспокойство разрослось не на шутку.
Первым тревожным сигналом послужила смерть молодой красавицы Тяэхе, с замужеством которой род связывал определённые надежды.
Накануне она ходила в лес собирать кору с деревьев. Зимою из неё можно делать терпкий настой, позволяющий организму справляться с мясной и рыбной «диетой».