Анка
Шрифт:
— Ну, атаман?.. — голос Акимовны был ровным, спокойным, но Павла он словно бритвой резанул. — Что же ты молчишь?.. Или в час расплаты язык отнялся?..
— Стрельни в него, Акимовна!
— Чего с таким христопродавцем разговаривать.
— Убей!
— Бешеных собак стреляют!
— Грохни из самопала!
— Убей!
— Стрельни, слышь, а то я его веслом пришибу! — волновались старики.
Павел упал на колени, стукнулся лбом в землю, глухо застонал:
— Акимовна, спаси, помилуй… Люди добрые, христиане… Проклятий немец попутал… Не губите… Народ православный, как перед богом, так и перед вами… Дьявол
— А сколько наших людей отправил ты в Германию на каторгу, душегуб?
— Людоед!
— Мразь!..
Акимовна толкнула его прикладом берданки, сказала повелительно:
— Встань!
Павел медленно поднялся. С мундира и шаровар осыпалась пыль.
— Тебя, ирода, — продолжала Акимовна, — следовало бы вздернуть на той же акации, на которой ты повесил безвинного Силыча. Но мы передадим тебя нашим властям, пускай они и решают твою судьбу.
— Акимовна, я виноват… грешен… но пощадите меня, — и Павел молитвенно сложил перед собой руки. — Каюсь, люди добрые… Не губите…
— Поздно каешься. Говорила тебе, разбудите в народе гнев, заштормит он сильнее морской бури и смоет всю нечисть с родной земли. Так оно и вышло. А ты чем ответил мне на это?.. Щенок, ты ударил меня… Не забыл?
Павел молчал.
— Иди! — приказала Акимовна.
— Куда?
— Посадим тебя в кутузку, пока подойдут власти. Иди.
Павел замотал головой:
— Не пойду… Вы повесите меня… Не пойду… Вы не судьи… не имеете права…
— Иди! — повысила голос Акимовна.
И тут случилось такое, чего никто не ожидал. Павел вдруг весь напрягся, изо всей силы толкнул в грудь Акимовну, видимо, рассчитывая сбить ее с ног, и бросился бежать. Акимовна пошатнулась, но устояла. Павел не успел отмерить и десяти шагов, как вслед ему грянул выстрел, и «атаман» оборвал свой бег… Покачнулся на слабеющих ногах, обернулся, прохрипел в бессильной злобе, хватая ртом воздух:
— Ненавижу… презираю вас… Не-на-ви-жу… — и упал навзничь.
Акимовна подошла к Павлу и долго смотрела ему в лицо. Оно и теперь было красивым и злым.
Из-за угла показались офицер с бойцами и женщины в сопровождении ребятишек.
— Что случилось, мамаша? — спросил офицер, подходя к Акимовне.
— Ничего особенного, сынок. Мать стоит на своем посту, — сурово ответила Акимовна, опираясь на берданку.
Офицер взглянул на мундир Павла, на его пыльные шаровары с красными лампасами, понимающе кивнул, повернулся к солдатам:
— Тут все в порядке. За мной, товарищи! — и они ушли дальше, вперед.
Женщины окружили Акимовну, заговорили, невольно понижая голоса:
— Смотри… Атаман.
— Акимовна стрельнула по нем.
— Казнить бы его, изверга.
— Добесился, проклятый живодер…
Какой-то старик растолкал женщин, пробился на середину круга, зацепил багром за ворот мундира и поволок Павла по улице.
— Ты куда его? — спросила Акимовна.
— Туда, куда собак дохлых кидаем…
Акимовна махнула рукой:
— По заслугам и честь.
Анка и Орлов ехали поездом до Старо-Щербиновской. Там они сели на попутную автомашину, и шофер через два часа высадил их на проселочной дороге неподалеку от Кумушкина Рая.
С
Вдруг Анка остановилась, указала рукой:
— Смотри, Яшенька, море! Как здесь хорошо! Отдохнем немножко?
— Отдохнем.
Они сделали привал метрах в пятидесяти от полевого стана, откуда доносился веселый девичий смех. Был обеденный перерыв. Анка и Орлов, сидя на чемоданах, видели, как со всех сторон к вагончику собирались трактористы, комбайнеры и шумно умывались возле бочки. На многих были гимнастерки и брюки военного образца.
«Бывшие фронтовики, — догадалась Анка. — Тоже, наверное, имеют инвалидные группы…»
Моторы тракторов заглохли, и в поле воцарилась тишина. Анка полной грудью вдыхала в себя терпкий запах земли, смешанный с солоноватым морским воздухом. Она то смотрела задумчиво вдаль, то поднимала глаза вверх. Голубое небо, очищенное от вражеских самолетов, стало как будто прозрачнее и выше. И небо, и море, и поле — все вокруг дышало миром и спокойствием. Казалось, что давно смолкло последнее эхо жестоких боев и что на всей советской земле прочно установилась пора мирного труда.
Но когда на полевом стане гармонист, сидя в кругу товарищей, растянул меха баяна и зазвучали первые грустные аккорды, оборвались и девичий смех, и шутки. Гармонист играл фронтовую песню, его товарищи тихо подпевали. Нежные, с мягкими переливами, неторопливые звуки баяна, близкие сердцу слова песни и страстные, дышавшие глубоким чувством голоса бывших фронтовиков будили в душе Анки недавнее прошлое… В памяти оживали поход в предгорье и схватки с гитлеровцами, густые леса с опадающей бронзовой листвой и снежные бураны, срывающиеся с горных вершин, завьюженные ущелья, колючие зимние ветры и ласковые очаги в пещерах, в кругу боевых товарищей…
Анка тряхнула головой: рано предаваться воспоминаниям. Война все еще продолжается, днем и ночью не затихают ожесточенные бои на огромном протяжении фронта от Ледовитого океана до Черного моря.
— Тебе нездоровится? — обеспокоенно спросил Орлов. Он заметил, что глаза Анки потускнели, лицо стало печальным.
— Нет, Яшенька, я здорова… Песня навеяла грустные воспоминания… — Анка встала. — Пойдем-ка лучше, в дороге и грусть развеется…
С пригорка показался поселок. На месте разрушенных и сожженных бомбежкой жилищ рыбаков поднимались из руин и пепла новые хаты. Кумураевцы залечивали раны, нанесенные поселку войной. Жизнь возрождалась и на берегу, и в море. Там уже разгуливали по синему простору рыбацкие баркасы, приветливо покачивали косыми парусами.
На высотке, усеянной пустыми патронными гильзами, позеленевшими от времени, Анка задержалась.
— Здесь наш отряд принял боевое крещение… На этой высотке оборвалась жизнь отважного дедушки Кондогура… У того куста был смертельно ранен Кострюков. Он сразу же скончался… А вот в той лощине фельдшер Душин склонился над раненым, да так и умер с бинтом в руке… Не успел перевязать раненого.
— И все это дело грязных рук Бирюка, — проговорил Орлов, окидывая взглядом лощину.
— Его, паразита…