Анка
Шрифт:
Райкомовский «газик» шел в самом хвосте обоза, глухо и неровно рокотал мотор. Нудно и тоскливо было тащиться на машине воловьим шагом. Шофер останавливал «газик», раскуривал папиросу, потом догонял обоз. Жуков, занятый своими мыслями, не замечал маневрирования шофера. Он беспокоился о том, чтобы благополучно выбраться в безопасную зону и спасти людей, хлеб и скот. Но когда Жуков мысленно переносился на полевой стан колхоза «Заря», где еще вчера беседовал с Анкой, женой Душина, Дарьей, Таней Зотовой, и представлял себе картину страшной бомбежки, сердце его тисками сжимала острая боль…
В
— Ночной разведчик.
— Носит его нечистая сила в такую пору… — чертыхнулся шофер.
И вдруг в воздухе одна за другой повисли три ракеты-пятнадцатиминутки… Потом еще две. В их мертвенно-белом свете стали отчетливо видны и запыленные повозки, и гурты скота.
— Не к добру повесил он «свечи». А будь ты проклят! — проворчал Жуков и крикнул: — Передайте головным, чтоб пошевеливались! Что они там по-черепашьи ползут!
Вскоре последний возница замахал кнутом, нахлестывая подручного вола:
— Цобэ, цобэ, сивый! — и свернул с дороги.
— Куда? — окликнул его Жуков.
— В обгон. Не могу же я за ними тащиться вот так — еле-еле душа в теле. Цобэ, цоб!.. — не переставал покрикивать на волов возница, обгоняя предпоследнюю повозку.
В эту минуту Жуков услышал мощный, быстро нараставший гул моторов и обернулся. Три «юнкерса» шли на небольшой высоте. В свете ракет были хорошо различимы их темные силуэты. Не делая захода и не пикируя, самолеты сбросили первые бомбы, с визгом и свистом устремившиеся на дорогу и обочины. Казалось, что от их взрывов заколыхалось освещенное ракетами поле… На месте упавших бомб черными веерами вскинулась земля… Самолеты продолжали лететь правильным треугольником; методично, одна за другой, рвались бомбы. Душераздирающие крики женщин, истошный плач перепуганных детей, рев обезумевших животных, стоны раненых — все слилось в протяжный леденящий кровь вой…
Жуков заметил, что какой-то колхозник, взмахивая длинной плетью, отбил от гурта десятка два коров, торопливо гнал их обратно.
— А ну давай наперерез, — бросил Жуков шоферу, указывая рукой в сторону предприимчивого мужика:
Шофер развернул «газик» и повел его на последней скорости по щетинистой стерне. Жуков, приоткрыв дверцу, крикнул:
— Заворачивай скотину! Назад хода нет! Заворачивай!
— Дудки! Хватит с нас! — огрызнулся мужик. — Хорошо тебе в машине пановать, а нам каково? Загнал в адово пекло и командуешь? Дудки!
Жуков вылез из машины и рывком выхватил из кобуры наган.
— Заворачивай, мерзавец. На крови людей вздумал разбогатеть…
— Оружьем грозишь? — мужик бросил плеть, рванул на себе рубаху: — Стреляй! Все равно погибель нам.
— Проваливай, христопродавец! — Жуков спрятал наган, поднял плеть и бросился заворачивать коров.
К нему на помощь подоспели гуртоправы. Но тут появилась вторая тройка «юнкерсов», и снова на ревущее поле посыпались бомбы… Жуков помнил только, как что-то обожгло живот, швырнуло воздушной волной, и он потерял сознание…
…Шофер довез Жукова до санбата. Он бережно внес его в палатку и осторожно положил на операционный стол; не видел Жуков хлопотавших возле него людей в белых халатах, с марлевым повязками на лицах; не слышал
— Крепкий мужик. Долго жить будет.
Очнулся Жуков в эвакогоспитале. Оттуда отправили его в глубокий тыл на излечение.
Всю ночь не закрывалась дверь куреня Васильевых. Одни хуторяне уходили, другие приходили, и Дарья, уже в который раз, начинала свое повествование о трагедии, разыгравшейся на полевом стане. Только Евгенушка, Душин и дед Панюхай, как пришли к Васильевым, так и оставались у них до рассвета.
Панюхай, обхватив руками голову, раскачивался из стороны в сторону, твердил одно и то же:
— Анка, Анка… Внученька моя, Валюша… Да как же я теперь буду без вас?..
Он на время затихал, потом опять звал дочь и внучку, горестно покачивая головой.
Евгенушка, забившись в угол оплакивала смерть любимой подруги, с которой с детских лет делила радости и горести.
Кирилл Душин сидел молча и тупо смотрел в пол. Он не слышал и не видел тех, кто входил в избу и выходил, слушал Дарью и только замечал в полумраке затемненной электролампочки одни ноги, топтавшиеся по полу. Он никак не мог понять одного: как это можно сбрасывать бомбы на мирных и кротких людей, какой была его жена. Долго ходил он в холостяках. Наконец подобрал себе тихую и застенчивую подругу, не успел нарадоваться своему семейному счастью, как его уже отняла чья-то злобная воля.
Покуда Дарья в сотый раз рисовала перед хуторянами страшную картину бомбежки, на МРС тем временем шли авральные работы. Рыбаки и рабочие мастерских по ночам рыли в цехах траншеи, обивали досками разобранные станки и закапывали их. Лишнюю землю выносили на пирс, сбрасывали в море. На этих работах были заняты только те, которые должны были эвакуироваться на рассвете с Косы, уйти на моторных баркасах к другому берегу и увезти с собой эту тайну. Так решили директор МРС и замполит: зарыть станки, инструменты в землю, а пустые цехи поджечь. И никогда враг не догадается, что под пеплом, в земле, среди обгорелых стен, находится оборудование мастерских.
Кострюков и Васильев совещались с Кавуном в его кабинете. Они составили список людей, подлежащих эвакуации, наметили, что взять с собой из имущества колхоза и МРС.
Кавун не присаживался, с какой-то удивительной легкостью проносил из угла в угол свое грузное тело. На его широкой богатырской груди сверкали два ордена Красного Знамени. А третью награду — именной клинок с надписью «Лихому коннику Юхиму Кавуну за храбрость. Командарм Буденный» — Кавун отточил, смазал и упаковал вместе с самыми необходимыми вещами.
— Ще может сгодиться…
В дверь постучали.
— Заходь, кто там?
Вошел Пронька, доложил:
— Все готово. Теперь можно и цехи подпалить.
На рассвете ярко запылали мастерские, освещая суда, стоявшие на приколе у пирса. Все было готово к отплытию; ждали приказа директора МРС, а Кавун, стоя на пирсе, сердито ворчал:
— Де ж воны?
На судах вместе с рыбаками и рабочими МРС разместились Кострюков, семья Кавуна, Васильев с Дарьей, не было еще только Панюхая и Евгенушки с дочкой.