Аннотация
Шрифт:
Поднимаются по обмелевшей речке груженые лодки, сыплется в пахнущие стружкой засеки зерно. Хоть и много нынче народу живет в селении, страшно подумать - собралось больше сотни человек, им такого запаса хватит на несколько лет, даже если каждый день подкармливать скотину. И подкармливают, лошадей - обязательно, коровам достаются запаренные отруби, хоть и не часто. Бабы да девки коробами таскают из лесу дикую ягоду, груши и яблоки, сушат, ссыпают в корзины и мешки, под стропилами для них скоро не останется места. Около новых кирпичных печей гроздьями висят плетёнки лука и чеснока, а Шишагов недоволен - мало. Рядом с лесопилкой с утра до вечера стучат деревянные молотки, шоркают рубанки - новенькие бочки, бочонки и кадушки недолго стоят без дела. Их наполняют
Люди отмахиваются от мух и слепней, терпят жару, смётывают в стога сено очередного укоса, ворочают брёвна на лесопилке. Тяжелее всего кузнецам и тем, кто колотится у печей - вот в ком жира и капли не найдёшь. К полудню работа замирает, работники тянутся к прудам и плотинам, обмыть пот перед трапезой, дать передышку утомлённому телу. После купания спокойно, будто нехотя, собираются к стоящим под длинным навесом столам. В жару душа не принимает ни щей, ни горячей ухи, и кухонные бабы заливают в мисках чернику холодным - из погреба - молоком, подают холодные щи из щавеля и свекольной ботвы. Не пустые - с варёным яичком, сдобренные сметаной. Работники чинно рассаживаются по лавкам, не спеша работают ложками, отдавая должное стряпухам - в летней кухне не прохладнее, чем у кузнечных горнов. Когда миски пустеют, молоденькие девчонки - вот кому жара не жара, разносят по столам кашу и резаную зелень. Есть покрошенную и перемешанную траву, слегка сдобрив льняным маслом или сметанкой, приучил всех старший хозяин. Сначала морщились - не коровы мол, потом обвыкли, понравилось. Запивают трапезу резким прохладным кваском из репы.
Подождав, пока уляжется съеденная пища, лениво перешучиваясь, народ расходится, чтобы снова взяться за работу, но того напряжения, что было с утра, нет. Шумит, стекая с плотин, вода, привычно постукивают на валах колёса. В небе, откуда ни возьмись, начинают собираться облака. Воздух, и без того густой, наваливается на землю, давит на плечи. Над самой водой проносятся ласточки, с луга исчезают пчёлы. Налетевший ветер треплет кроны деревьев, гонит между домами пыль и мусор, уносит надоевших мух. Закрывшая небо туча загораживает свет, прячутся куры. Гром раз за разом прокатывается по окрестностям. Пастухи выгоняют из воды коров, люди прячутся в дома и сараи. Хоть Роман и говорит, что поднятые на вышках железные прутья не дадут молнии жечь дома, губить людей и скотину, особой веры ему нет - божью волю железом не отвести. Хотя кто его, колдуна, знает - любят его боги, и верхние, и нижние. Может, в самом деле договорился.
Тяжёлые, крупные капли летнего ливня падают на крыши домов, покрывая рябью поверхность прудов, пятнают дорожную пыль. Потом дождь обрушивается стеной, отгораживает человека от мира, заглушает шорохом падающих капель все звуки, кроме громовых раскатов. Полыхают молнии. Поневоле думается - затянись такой ливень на несколько дней, не останется на белом свете ни клочка суши, всё покроет толща упавшей с неба воды. Но на дворе уже светлеет, дождь становится мельче, реже, и вот уже только сорвавшиеся с крыш и деревьев капли тукают по мокрой земле. Ворча и огрызаясь, туча неохотно уползает за окоём, лишь далёкий гром напоминает о разгуле стихии.
Умытый ливнем мир свеж и чист, не скрипит на зубах надоевшая пылища. Работники играючи заканчивают дневные дела. Солнце клонится на закат, тянется в загон понукаемое пастухами стадо, идут ему навстречу нагруженные вёдрами доярки. Ударяют в скоблёные донца тугие пенные струи. Ласковые женские голоса, мычание коров, меканье коз слышны хорошо, потому что замолкли механизмы, положившие начало окружающей сытости и достатку.
После вечерней трапезы, под протяжные бабьи песни, народ расходится по сеновалам и стогам - ночевать в душных домах нет никакой мочи. Многие расходятся по двое, не смущаясь тем, что зачастую подруга старше своего милого
На небе высыпают звёзды, кричат над лугами козодои, мечутся над крышами летучие мыши. Орут лягушки, висит над землёй тонкий комариный звон.
***
Роману нравится вильский обычай возвращать долг с лихвой, чтобы не чинить хорошим людям обиды. Но до последнего времени он не догадывался о его другой стороне - в серьёзных делах соседи предпочитают обходиться без помощников. Пусть хуже получится, зато сами сделали и никому не должны. О том, что вильцы затеяли большое строительство в устье Извилицы, Шишагов узнал случайно.
Челны, что прислал Старох, привезли редкий товар - молодых девок лет двенадцати - четырнадцати. Роман сразу обратил внимание - таких лиц в здешних краях ему видеть не приходилось. Бросилась в глаза непривычная одежда и то, что у каждой третьей тёмные волосы - явление в здешних краях не просто редкое - небывалое. Рыжие попадаются иногда, брюнетов же до сих пор встречать не приходилось. Но и блондинистые красавицы сильно отличаются от местных - сложением, формой головы, ростом - вильские ребятишки в этом возрасте обычно выше и стройнее. А ещё они слишком гордо держатся для полонянок. Роман готов спорить не на зуб - на всю челюсть, этих девочек не насиловали по кустам озверевшие от крови победители. Дружинники, сопровождающие ценный груз, с девами обращаются аккуратно, даже бережно. Странные полонянки прибыли не с тощими узелками, вытаскивают из челнов хорошие, добротные мешки.
Роман не спешит к прибывшим, сохраняет лицо - Старох не явился, значит, старший из прибывших должен подойти первым. Неожиданно снизу, от дальнего выпаса подлетает на взмыленном Кубике Акчей, не то что без седла - без уздечки. Слетает с конской спины, и, не обращая внимания на хрипящего жеребца, бросается к лодкам. Хватает одну из девиц за плечи и бегло говорит на незнакомом Роману языке. Опешившие дружинники не успевают остановить. Потом смекают - родня, не мешают. Когда девиц высаживают на берег и старший из дружинников, Обратня, подходит к поджидающим его супругам, Шишагов уже знает, что случилось, остаётся выпытать подробности. Акчей сидит на земле, обхватив голову руками, привезённая дружинниками девица плачет вместе с ним.
– Что, Обратня, поймали сканды Гатала?
– Не-а, самого не поймали, но побили крепко.
– Ладно, друже, остальное расскажешь за столом, не дело на улице языками молоть. Зови своих, устали ведь лодки против течения тащить.
– Какое теперь течение, - махнул рукой дружинник, - воды в твоей речке воробью нос намочить хватит, кутёнка не утопишь.
Роман поворачивается к жене:
– Любимая, прими девочек, хорошо?
Этайн молча соглашается, хотя послушать Обратню ей хочется до щекотки в ушах. Однако у дочери правителя свои представления о том, что важнее - она хозяйка, привезённые девицы - её забота, их нужно разместить, Акчея надо успокоить, нехорошо члена семьи в горе одного оставлять.
– Прижали сканды старого чёрта, взяли его озёрную крепость, - подкрепившись, Обратня продолжает рассказ.
– Северяне кровью умылись по самую шею, не стали за Гаталом по лесам гоняться, раны зализывают. Сбродники было к поморянам сунулись, а те их копьями - помнят, кто к ним столько лет за добычей ходил. Остался лошадник в лесу - почти без припасов и оружия. А тут мы - с наконечниками, секирами, хлеба привезли. Гатал всё готов забрать, а платить нечем. Бабы их стали с себя украшения снимать, да много ли у них украшений - на половину товара наскребли. Тут девка вышла, чернявая, что-то вождю сказала и к нам пошла. За ней ещё. Оказалось - дружинников дочки, себя за товар предлагают. Гатал не хотел, но бабы его сломали, поскрипел зубами и согласился. Людей у него меньше половины осталось, сам видел - бабы с луками ходят. Но сбродник гордый, дом потерял, а бога своего тряпичного на шесте таскает. Такой будет биться до последнего.