Антиквар

Юденич Марина

– А говорил – усадьба…

– Есть усадьба. Отсель не видать. За деревней, слышь, – река, за рекой – пригорок, а на нем, как положено, барский дом.

– Кому – положено? – Уполномоченному политотдела соглашательское «положено» резануло слух.

– Ясно кому – хозяину.

– Нет больше хозяев, Красавченко. Трудовой народ – ты, вот, к примеру…

– Слышь, комиссар, кончай агитацию! Здесь все идейные. Отря-я-яд, рысью!

Коренастый рыжеватый мужичок на горячем, злом жеребце редкой бронзовой масти церемониться, похоже,

не привык. Но привык командовать – уверенно и зычно. И первым легко перешел на прибавленную рысь. Конь размашисто влетел на спящее поле, разбудил, растревожил, разворошил копытами нетронутый, чистый покров.

Отряд рванул следом – снег взметнулся из-под копыт, клубясь, заметался над землей. Окутал всадников плотным искрящимся облаком.

Двое отстали.

– Суров командир? – Ян Лапиньш из губернской ЧК не скрывал иронии.

– Он – прирожденный вояка. Видел бы, что творит в бою! Это золотой запас нашей армии, погоди – станет маршалом.

– У нас нет маршалов.

– Так будут. Наши, красные маршалы.

– Такие необразованные?

– Мы все учились понемногу…

– О, Пушкин! Ты-то точно учился. Кстати – где?

– А везде… И отовсюду вылетал с треском. Из гимназии отчислен за чтение запрещенной литературы, добился экстерна, получил аттестат, потом, разумеется, – университет. Вышибли – марксистские чтения, кружок, партийная работа… И начались настоящие университеты – крепость, каторга. Медвежий, скажу я тебе, угол – это Карымское, под Читой. Побег, разумеется…

– Эмиграция, революция…

– Верно. Как у всех.

– Действительно, классический путь. Из благополучных дворянских детей – в профессиональные революционеры.

– Путь действительно классический. Только не мой. Я, батенька, из крестьян.

– Но – Раковский?

– Фамилия? Так это случай, а вернее – барская блажь. Прадед мой, крепостной графа Шереметева, талантливый художник был – такой, знаешь самородок, соль земли. Тогда это модно было – крепостные театры, балеты, живописцы. Граф, однако, человек был с амбициями – доморощенный талант пользовать не желал, отправил холопа учиться в Петербург, а после – шлифовать мастерство в Италию. А фамилию велел изменить. Чтобы для господского слуха привычнее. Стал Васька Раков – Василием Раковским. Только не надолго. В Питере, как водится, подхватил чахотку, и – finita la comedia – не спасло даже итальянское солнце, умер.

– А семья?

– Прабабка домой вернулась, чуть не босая, в лохмотьях и с младенцем. Без денег, разумеется, и даже без документов – пропали в дороге. А дед мой – представь! – родился в Италии, уже после смерти прадеда.

– И стал художником?

– Нет. Однако ж к крестьянскому труду оказался непригоден. Мальчишкой помогал учителю в сельской школе, а после сам ступил на эту стезю. Выучился на подачки благотворителей. А дальше – по цепочке, как водится. Отец, матушка…

– Учительствуют?

– Представь,

по сей день. И – сестра. Ну а я взял, да и нарушил традицию.

– Не жалеешь, товарищ Раковский?

– Не жалею, товарищ Лапиньш. Мы теперь всей России преподаем урок. И не чего-нибудь – новой жизни.

Отряд между тем деревню миновал, не задерживаясь, на рыси.

Лед на узкой реке был надежен, крепок, к тому же густо запорошен снегом – разгоряченные кони прошли легко, вмиг оказавшись на другом берегу.

Сразу за рекой, на пригорке открылся взглядам большой дом с колоннами. Издалека показался белым, нарядным, богатым.

Пришпорили коней. Однако спешили напрасно.

Запустение царило здесь безраздельно и, похоже, давно. Ни ворот, ни ограды не осталось в помине. Только пара щербатых, покрытых морозной плесенью столбов да ржавые куски чугунного литья наводили на мысль о торжественных воротах и нарядной кружевной ограде.

Усадьба – большой дом, издали отчего-то показавшийся белым, был, по всему, давно заброшен и разграблен. Теперь – разоренный, забытый – медленно разрушался сам.

В окнах не было стекол, а кое-где и рам. Видать, пригодились в хозяйстве рачительным покровским крестьянам. Им же, надо думать, пришлись ко двору и двери, разделявшие внутренние помещения дома.

Теперь дверей не было – и морозный ветер по-хозяйски куролесил в старых стенах, наметал сугробы в парадных залах. Резвясь, задувал закопченное чрево большого камина, с воем и хохотом кувыркался в трубе.

Давно уж истлела шелковая обивка стен – крохотные выцветшие лоскутки, чудом зацепившись за остатки карниза, трепетали на ветру, как маленькие флаги – вестники позорной капитуляции.

Запоздалой, впрочем.

Все уж свершилось.

Капитулировали. Сдались. Напрасно уповая на милость победителя.

Победители – девять всадников, примчавшихся издалека, – смотрели разочарованно. Некоторые, спешившись, отправились все же бродить по дому.

Серафим Раковский остался в седле – только отпустил поводья.

Конь неспешно шагал по заснеженному, вздыбленному паркету, последовательно обходя анфиладу залов, будто прежде только и занят был тем, что гулял в опустевших усадьбах.

– Ну, вези, если знаешь куда, – сказал Раковский и полез за махоркой.

Самое время было перекурить.

Рассеянно роясь в кармане, взглянул вниз – что-то алое припечатало в этот миг могучее конское копыто.

Показалось сначала – кусок шелка, отлетевший со стены.

Но закрались сомнения.

– Осади-ка, дружок! – Комиссар едва тронул повод, конь аккуратно отступил на полшага.

Раковский перегнулся в седле.

Шелк – не шелк.

Но кусок алой ткани, покрытой вроде каким-то рисунком или грязью, валялся на полу.

– Платок, что ли? А может, просто лоскут. Ерунда какая, – сказал себе Раковский.