Антиквар
Шрифт:
Ну и Бог бы с ним – главное, выходной.
Людмила с наслаждением отсыпалась.
Муж тем временем на скорую руку перекусил на кухне.
На цыпочках вернулся в спальню: нужно было достать из гардероба темный выходной костюм, светлую рубашку, галстук.
Людмила приоткрыла один глаз, сонно поинтересовалась:
– Ты ничего не перепутал, милый? Парад лет десять как отменили.
– Спи. Съезжу навестить одного старичка. Одинокого ветерана.
– Сам ты старичок. И в старости становишься
– Ладно, ладно. Не разгуливайся, спи.
Он аккуратно притворил за собой дверь. Быстро оделся – вид у подполковника Вишневского в выходном костюме был внушительный. Так, при параде, присел возле телефона.
На том конце провода ответили быстро – Юрий Леонидович неожиданно подтянулся, расправил плечи. Сделано это было машинально – человек, с которым сейчас говорил Вишневский, долго время возглавлял одно из ключевых управлений его ведомства, то самое, в котором начинал работать нынешний подполковник.
Дело было даже не в должности и не в звании – разумеется, генеральском, – несколько десятилетий кряду этот человек был одним из самых влиятельных представителей контрразведки и посему знать и помнить должен был очень многое.
Очень и очень.
Теперь он, по собственному признанию, «подстригал розы» на даче.
И действительно – подстригал.
Жил за городом почти безвыездно, в политику не играл, хотя бывали периоды в новейшей истории – находились охотники использовать багаж и авторитет генерала.
Однако все покидали подмосковную дачу с неизменным – если был сезон – букетом роскошных роз.
И – не более того.
И все же подполковник Вишневский решил рискнуть.
Во-первых, просьба его не содержала никакой политики.
Во-вторых, речь шла о человеческой судьбе – генерал, несмотря на все профессиональные издержки, был мужиком совестливым.
И наконец, в-третьих, Юрий Вишневский был его последним и, возможно, потому самым любимым учеником.
Этот фактор, кстати, был своего рода «неприкосновенным запасом» подполковника, припасенным на самый крайний случай. Ясно ведь было, что лимит генеральской привязанности не бесконечен.
Но он решился.
Разговор был коротким, разрешение приехать – получено.
Город – к вящей радости Юрия Леонидовича – совсем не кишел праздничным народом, скорее уж казался сонным, пустынным.
Улицы были почти безлюдны, а мостовые – свободны.
До генеральской дачи в старой академической Жуковке он домчал всего за полчаса. И только сворачивая с Рублевки вправо, сообразил, что совсем рядом, в пятнадцати минутах езды – если, конечно, никто из «великих» не соберется в город и трассу не перекроют, – находится дом Лемеха, принадлежащий теперь Лизе. И там наверняка волнуются и ждут от него вестей два человека.
«Ладно,
Старая Жуковка – поселение тесно застроенное и путаное.
Однако все обошлось, он свернул куда надо.
И через десять минут уже держал в руке аккуратную хрустальную рюмку, до краев наполненную ледяной тягучей водкой – ничего другого генерал не пил.
Никогда.
Выпили за праздник, не уточняя, какой именно.
Потом – практически без паузы – еще раз, за него же.
После – немного закусив – помянули, не чокаясь, тех, кого уже нет.
И генерал, проницательный, как и прежде, сам завел нужный разговор:
– Ну, хватит праздновать. Ты, Юра, пей, закусывай, но говори, зачем приехал.
Вишневский говорил недолго.
Старался – как некогда – уложиться в любимые генералом семь минут.
Почему – семь, до сих пор оставалось загадкой.
Но, похоже, уложился.
Старик коротко скользнул взглядом по часам на запястье, довольно хмыкнул.
– Ну, ясно. В целом. Неясно, правда, что ты из-за этого антиквара так надрываешься?
– С антикваром я знаком ровно три дня. Хотя, скажу откровенно, парень мне симпатичен. Не одной – по Киплингу – крови. Но симпатичен. А надрываюсь, можно сказать, по инерции – случилось некоторое время назад поддержать в трудную минуту славную женщину, а она возьми да влюбись в этого антиквара.
– А ты что же – сам на нее виды имел?
– Никак нет. Не было видов. А женщина, думаю, вам известная, Лиза Лаврова – дочь Лаврова.
– Аркадия Анисимовича?
– Так точно, Аркадия Анисимовича.
– Он ведь умер не так давно?
– Лет пять назад.
– Да-а-а. А дочка, значит, попала в переделку?
– Замуж вышла неудачно, не за того, за кого следовало.
– А теперь в антиквара беглого влюбилась.
– Да она давно в него влюбилась, Николай Парфенович.
– Ладно, с вашей любовью мне уж точно не разобраться. Лаврова помню. Мужик был правильный. Да… Уходит наш брат помаленьку. Ну ладно. Давай по делу. Что тебя интересует?
– Дело Непомнящих.
– Дело Димки Загорного, хочешь сказать?
– Да, так вернее.
– А зачем, собственно? Что тебе дадут подробности? Димки нет, и косточки давно истлели.
– А сообщники? Не верю, что их не вычислили тогда. Другое дело, что трогать не стали.
– Ты что же – полагаешь, это они теперь куролесят? Дочку Щербакова отравили? Антиквара – Лизаветину любовь – под статью подвели? Уголовники, стало быть?
– Полагаю, так.
– Ну и дурак.
– Не понял.