Антикварий
Шрифт:
— Нет, — ответил лорд Гленаллен, — ты должна сказать больше, ты должна рассказать еще о смерти ангела, которого твое лжесвидетельство довело до отчаяния, до мысли, что и она запятнана ужасным преступлением. Говори правду: произошел ли тот страшный случай, тот… ужасный случай так, — он с трудом произносил слова, — произошел ли он так, как мне передавали? Или же это была еще одна неслыханная жестокость ее врагов?
— Понимаю вас, — промолвила Элспет. — Вам тогда сказали правду. Причиной на самом деле было наше ложное свидетельство, но решилась на свой поступок она сама, доведенная до безумия. После того ужасного объяснения, когда вы кинулись прочь из покоев графини, оседлали коня и молнией умчались из замка, графиня еще не дозналась о вашем тайном браке. Она не знала, что союз, для предупреждения которого она сочинила свою ужасную историю, уже заключен. Вы бежали из дома, как если
— Значит, она умерла, — спросил граф, — так, как рассказывали?
— Нет, милорд! Я вышла на берег бухты. Уже начался прилив, а вы знаете — он доходит до подошвы утеса. Это было очень выгодно для ремесла моего мужа… Кажется, я отвлеклась? .. Вдруг я увидела сквозь туман, как с вершины утеса метнулось вниз, словно чайка, что-то белое, и сейчас же по громкому всплеску и сверкнувшим брызгам я поняла, что в воду упал человек. Я была смелая, сильная и привыкла к морю. Я бросилась в воду, схватила ее за плащ, вытащила на берег и на плечах — я могла бы поднять и двоих — отнесла в свою хижину. Там я уложила ее на кровать. Пришли соседи, чтобы помочь, но когда бедняжка вновь обрела дар речи, она в бреду говорила такое, что я поспешила всех удалить и дала знать в Гленаллен-хауз. Графиня прислала свою горничную, испанку Терезу. Если дьявол когда-либо ходил по земле в человеческом образе, так это была она. Мы с ней должны были сторожить бедную леди и никого не подпускать к ней. Бог знает, что велели Терезе, — мне она ничего не сказала, — но провидение решило само. Бедная леди! У нее преждевременно начались родовые схватки, она родила мальчика и скончалась у меня на руках, на руках у своего смертельного врага! О, вы можете плакать — она была прелестна и в смерти. Но если я не плакала над ней тогда, не думайте, что я могу оплакивать ее теперь. Нет, нет! Я оставила Терезу с трупом и новорожденным младенцем и пошла к графине, чтобы узнать ее распоряжения. Хотя было поздно, я вызвала ее, и она приказала мне позвать вашего брата.
— Моего брата? ..
— Да, лорд Джералдин, именно вашего брата, о котором говорили, что графиня всегда хотела видеть его своим наследником. Во всяком случае, он был тем, кого ближе всего касались вопросы наследования в доме Гленалленов.
— Можно ли поверить, что мой брат, из алчного желания завладеть наследством, принял участие в таких низких и страшных замыслах?
— Ваша мать в это верила, — с дьявольским смехом произнесла старая мегера. — Но тут уж я ни при чем, и что они делали или говорили, я не скажу, потому что не слыхала. Долго они препирались и совещались в комнате с черными панелями. И когда ваш брат проходил через комнату, где я ждала, мне показалось (и я много раз думала об этом потом), что адский огонь пылал на его щеках и в глазах. Но часть этого огня он оставил матери. Она вошла в комнату, как помешанная, и первые слова, которые она произнесла, были:
«Элспет Чен, случалось ли тебе сорвать только что распустившийся цветок? »
Я ответила, — как вы сами понимаете, — что случалось, и часто.
«Тогда, — сказала она, — ты должна знать, как уничтожить сорный и еретический цвет, распустившийся этой ночью на позор благородному дому моего отца. Вот! — И она протянула мне золотой кинжал. — Только золоту можно проливать кровь Гленалленов. Это дитя все равно что мертвое, поступите с ним как вам велит ваш долг передо мной».
Она стремительно повернулась и оставила меня с кинжалом в руке. Вот он! Этот кинжал и кольцо мисс Невил — вот все, что я сохранила из своих греховно приобретенных ценных богатств — ведь добра мне досталось много. И тайну я берегла крепко, но не ради золота и богатства.
Длинной костлявой рукой она подала лорду Гленаллену золотой кинжал, и ему померещилось, что он видит каплющую кровь своего ребенка.
— Проклятая! Неужели у тебя хватило духу?
— Хватило бы или нет — не знаю. Когда, не чуя земли под ногами, я вернулась в хижину, Тереза и ребенок исчезли. Исчезло все живое, осталось только бездыханное тело.
— И ты так и не узнала о судьбе моего ребенка?
— Я могла лишь строить догадки. Я уже говорила вам, чего хотела ваша мать, и я не знала, что Тереза была сущий дьявол. С тех пор ее никогда не видели в Шотландии, а я слыхала, будто она возвратилась на родину. Темная завеса опустилась над прошлым, и те немногие, кто был отчасти его свидетелем, могли только предполагать, что девушку соблазнили и она покончила с собой. Вы сами…
— Знаю… Знаю! — промолвил граф.
— Да,
— Моли о прощении бога, а не человека! — сказал граф, отворачиваясь.
— Как же я могу молить чистого и безгрешного о том, в чем мне отказывает такой же грешник, как я? Да, я грешила, но разве я не страдала? Был ли у меня хоть день покоя, хоть час отдыха с тех пор, как эти длинные мокрые локоны легли на мою подушку в Крейгбернфуте? Разве не сгорел мой дом с ребенком в колыбели? Разве не разбивались мои лодки, когда другие выдерживали шторм? Разве не несли все близкие и дорогие мне люди кару за мой грех? Не взял ли огонь свою часть? А ветры — свою? Не взяло ли свою и море? Ох, — глубоко вздохнула она, сперва подняв глаза к небу, потом опустив их, — ох, скорее бы и земля взяла свою часть, которая давно жаждет соединиться с остальными.
Лорд Гленаллен был уже у двери, но благородство не позволило ему покинуть несчастную женщину в таком отчаянии и сокрушении.
— Да простит тебя бог, несчастная, так же, как я тебя прощаю! — сказал он. — Моли о милосердии того, кто один может даровать его, и да будут твои молитвы услышаны, как если б они были моими. Я пришлю к тебе священника.
— Нет, нет, не надо священника! — воскликнула было она, но в этот миг дверь отворилась.
ГЛАВА XXXIV
Как мы сообщили читателю в конце тридцать первой главы, антикварий отделался от общества достойного мистера Блеттергаула, хотя тот и угрожал занять его выдержками из блестящей речи о десятинном налоге, которую произнес в суде поверенный, выступавший на стороне церкви по достопамятному иску Гезеремского прихода. Устояв против этого искушения, наш джентльмен предпочел направиться по уединенной тропинке, которая вновь привела его в хижину Маклбеккита. Очнувшись перед хижиной рыбака, он увидел человека, усердно чинившего разбитую лодку, лежавшую на берегу. Подойдя ближе, мистер Олдбок, к своему удивлению, узнал в нем самого Маклбеккита.
— Я рад, Сондерс, — сочувственно сказал антикварий, — что ты нашел в себе силы взяться за работу.
— А что прикажете делать, — сердито ответил рыбак. — Не могу же я допустить, чтобы четверо ребят голодали из-за того, что один утонул. Хорошо вам, богатым: потеряв друга, вы можете сидеть дома, прижимая к глазам платок. Ну, а мы должны браться за работу, хотя бы сердце стучало, как молот.
Не обращая внимания на Олдбока, он продолжал свое дело. Но антикварий, которого проявления человеческой натуры под напором страстей никогда не оставляли равнодушным, остался возле него, с молчаливым вниманием следя за тем, как подвигается его работа. Не раз он замечал, как жесткие черты рыбака складывались так, словно он по привычке собирался напевом или свистом вторить звуку пилы или молотка, но сейчас же легкое подергивание мышц лица показывало, прежде чем успевала раздаться мелодия, что Сондерс мгновенно подавляет в себе это побуждение. Наконец, когда он заделал довольно большую пробоину и приступил к другой, его чувства, по-видимому, настолько одолели его, что совсем ослабили внимание, необходимое для работы. Кусок дерева, который он хотел прибить гвоздями, сначала оказался слишком длинным. Когда же Маклбеккит отпилил от него часть, он стал слишком коротким. Тогда рыбак выбрал другой, столь же малопригодный. Наконец, гневно отшвырнув его и вытерев затуманенные глаза дрожащей рукой, Сондерс воскликнул:
— Какое-то проклятие лежит на мне или на этой чертовой лодке! Для того ли я столько лет вытаскивал ее на берег и спускал на воду, латал и конопатил, чтобы в конце концов она утопила моего бедного Стини, пропади она совсем! — И он запустил в нее топором, словно она умышленно навлекла на него несчастье. Опомнившись, он добавил: — Нет, к чему гневаться на нее, когда у нее ни души нет, ни смысла! Я и сам сейчас немногим лучше. Что она такое? Куча прогнивших досок, сколоченных вместе, покоробленных ветром и волнами, а я — угрюмый и грубый рыбак, потрепанный бурями на суше и на воде и почти такой же бесчувственный, как она. Все же нужно починить ее к утреннему приливу, без этого не обойтись! Говоря так, он начал собирать инструменты и хотел было снова приступить к работе, но Олдбок ласково взял его за рукав.