Антикварий
Шрифт:
— Стой, стой, Сондерс, — сказал он. — Сегодня тебе не надо работать. Я пришлю сюда плотника Шевингса, он починит лодку. Этот день пусть он поставит мне в счет. А завтра лучше не выходи в море, а оставайся с семьей, чтобы утешить ее в горе. Садовник принесет вам из Монкбарнса овощей и муки.
— Спасибо вам, Монкбарнс, — ответил бедный рыбак. — Я человек прямой и не умею тонко выражаться. В свое время я мог бы поучиться хорошим манерам у моей матушки, хотя и не вижу, чтобы ей было от них много пользы. Но я вам благодарен. Вы показали себя добрым соседом, как бы люди ни говорили, будто вы мелочны и скупы. И, когда у нас начинали подбивать бедный люд против богатых, я всегда говорил,
Олдбок, сбитый со своей позиции напускного скепсиса, не хотел бы, чтобы кто-нибудь вздумал по этому случаю напоминать ему его излюбленные изречения философов-стоиков. Крупные капли быстро падали у него из глаз, когда он просил отца, растроганного воспоминанием о мужестве и благородстве сына, побороть в себе бесполезное горе и повел его за руку к дому, где антиквария ожидала новая сцена. Когда он вошел, то первый, кого он увидел, был лорд Гленаллен.
Немое удивление отразилось на лицах обоих, когда они приветствовали друг друга: Олдбок — с надменной сдержанностью, граф — с замешательством.
— Милорд Гленаллен, если не ошибаюсь? — спросил мистер Олдбок.
— Да, но очень изменившийся с тех пор, как он был знаком с мистером Олдбоком.
— Я не хотел помешать вашей светлости, — сказал антикварий. — Я пришел только навестить эту несчастную семью.
— И нашли человека, сэр, имеющего еще больше прав на ваше сострадание.
— На мое сострадание? Лорд Гленаллен не может нуждаться в моем сострадании. А если бы лорд Гленаллен и нуждался в нем, он едва ли стал бы просить.
— Наше прежнее знакомство… — начал граф.
— … относится к такому давнему времени, милорд, было таким кратким и было связано с такими исключительно тягостными обстоятельствами, что, я полагаю, нам не стоит возобновлять его.
Сказав это, антикварий повернулся и вышел из хижины. Но лорд Гленаллен последовал за ним и, несмотря на торопливо брошенное: «Будьте здоровы, милорд! », попросил разрешения поговорить с ним несколько минут, прибавив, что хочет просить совета по важному делу.
— Ваша светлость найдет много людей, более пригодных, чтобы давать вам советы, и притом таких, которые почтут за честь услужить вам. Что касается меня, то я давно удалился от дел и светской жизни и не особенно склонен ворошить прошлое. И простите меня, если я скажу, что мне особенно мучительно возвращаться к тому периоду моей бесполезной молодости, когда я вел себя, как дурак, а ваша светлость — как…
Он оборвал себя на полуслове.
— Как негодяй — хотите вы сказать, — договорил за него лорд Гленаллен, — ибо таким я должен был вам казаться.
— Милорд, милорд, у меня нет желания выслушивать вашу исповедь, — сказал антикварий.
— Однако, сэр, если я сумею объяснить вам, что я скорее был жертвой чужих грехов, чем грешил сам, что я человек неописуемо несчастный и ожидающий безвременной могилы, как тихой гавани, вы не отвергнете моего доверия, которое я так настойчиво вам навязываю, видя в вашем появлении в этот критический час указание свыше.
— Конечно, милорд, я больше не стану уклоняться от этой необычной беседы.
— Тогда я должен оживить в вашей памяти наши случайные встречи более двадцати лет назад в замке Нокуиннок; мне не придется напоминать вам о леди, которая в то время была принята там как член семьи…
— Вы говорите о несчастной мисс Эвелин Невил, милорд; я все хорошо помню.
— Вы питали к ней чувства…
— …
— Я так и сделаю, — сказал лорд Гленаллен. — Но прежде позвольте мне сказать, что вы несправедливы к памяти самой приветливой и доброй, равно как и самой несчастной женщины, предполагая, что она могла смеяться над честными намерениями такого человека, как вы. Напротив, она не раз бранила меня, мистер Олдбок, за шутки, которые я позволял себе по вашему адресу. Могу ли надеяться, что теперь вы простите мне мою бесцеремонную шутливость, которая тогда вас оскорбляла? С тех пор я никогда больше не был в таком душевном состоянии, чтобы мне приходилось просить извинения за вольности легкомысленного и счастливого молодого человека.
— Милорд, вы получили полное прощение, — ответил мистер Олдбок. — Как вам, вероятно, известно, в то время я, подобно другим, не знал, что вступил в соперничество с вашей светлостью, и, полагая, что мисс Невил находится в зависимом положении, думал, что она, возможно, предпочтет ему независимость, приняв руку честного человека. Но я попусту трачу время. Я был бы рад, если бы мог верить, что и другие питают к ней такие же честные и достойные чувства.
— Вы судите очень строго, мистер Олдбок!
— Не без причины, милорд! Когда я, единственный из судей графства не имевший ни чести быть родственно связанным с вашей могущественной семьей, ни низости страшиться ее, хотел расследовать обстоятельства смерти мисс Невил, — я вас взволновал, милорд, но я должен говорить ясно, — то, должен признаться, я имел все основания думать, что с ней очень плохо обошлись и либо обманули ее фиктивным браком, либо тщательно позаботились об уничтожении доказательств подлинного союза. И я в душе не могу сомневаться, что эта жестокость со стороны вашей светлости, проистекала ли она от вашей личной воли или от влияния покойной графини, ускорила решение молодой леди прибегнуть к отчаянному поступку, оборвавшему ее жизнь.
— Вы заблуждаетесь, мистер Олдбок, в ваших выводах, которые на первый взгляд вполне естественно вытекают из обстоятельств. Поверьте мне, я относился к вам с уважением даже тогда, когда был в большом затруднении в связи с вашими деятельными стараниями расследовать наше семейное несчастье. Вы показали себя более достойным мисс Невил, чем я, так как благородно стремились восстановить ее доброе имя даже после смерти. Однако твердая уверенность в том, что ваши благонамеренные усилия могут привести лишь к разглашению истории, подробности которой слишком ужасны, побудили меня помочь моей несчастной матери скрыть или уничтожить все доказательства законного союза, заключенного между Эвелин и мной. А теперь давайте присядем на эту скамью, ибо я больше не могу оставаться на ногах, и будьте добры выслушать, какое поразительное открытие я сегодня сделал.