Антитело
Шрифт:
К горлу снова подступила тошнота. Разрытая волками могила появилась перед глазами, только теперь на самом ее краю сидела Аленка. Маленькая девочка с плюшевым слоном в руках.
— А что еще они делали?
— Копали землю.
— Зачем?
— Я же сказала — они глупые!
Глеб хотел еще спросить про зверей, но, заметив заинтересованный взгляд дяди, промолчал. Он сам не знал почему, но решил не говорить про свою страшную находку на поле. И вообще ничего не говорить. Аленка сидела перед ним, а внутри к горлу поднималась теплая удушающая волна. Ему пришлось сжать зубы, чтобы подавить ее.
«Ничего страшного.
Но не проходило. Перед Глебом сидела, возможно, настоящая виновница происходящего. Наивный ребенок, сжимающий своего плюшевого слона, улыбающийся им всем — паук в центре невидимой паутины. Ужасная мысль, но отмахнуться от нее, глядя, как плавают в неподвижном воздухе волосы, слушая ее слова, было невозможно.
«Она маленькая девочка. Она не может отвечать… Или может? То, что происходит с нами, творится помимо ее воли. Но не вопреки ей. Не вопреки».
Глеб моргнул, сбрасывая оцепенение.
— Алена, ты можешь управлять своими снами?
— Управлять?
— Ну да. Что-нибудь поменять. Сделать по-своему.
— Не знаю. Я не пробовала.
Девочка смотрела на него с сомнением, пытаясь решить — шутит он или нет.
— А разве так можно?
— Ты дрожишь, — заметил дядя. — С тобой все в порядке?
— В порядке. Замерз на улице.
— Ты должен быть осторожнее.
— Ничего. Сейчас выпью горячего чая и согреюсь.
— Ты можешь простудиться, и станешь, как мы! — добавила девочка.
— Не стану! Таким, как вы — не стану!
Повисла тишина. Дядя и Аленка уставились на него: она — удивленно, он — настороженно. Глеб опустил глаза, стараясь удержать внутри подступающую ярость.
— А почему ты кричишь?
Глеб взглянул на дядю.
— Пойду на кухню. Отогреюсь.
— Давай.
Уходя, он успел услышать, как Аленка спросила:
— А почему Глеб на меня разозлился?
Он остановился, ожидая, что ответит дядя. Медленно ползли секунды, ладони непроизвольно сжались в кулаки.
— Он не злится. Он просто замерз и устал.
— Нет, злится!
— Посиди немного, милая. Я сейчас приду.
Из комнаты снова донесся его хриплый кашель. Глеб качнулся с пятки на носок и не спеша пошел на кухню.
Через несколько минут там появился дядя.
— Ты чего раскричался-то? Ребенка напугал.
Глеб посмотрел на него поверх чашки и демонстративно надел маску. Он почти с удовольствием наблюдал, как дядя нервничает, как тяжело садится на стул.
— А она вас не пугает?
— Она — моя дочь. Что бы с ней и с нами не случилось, она ей останется. Понятно?
— А чего ж непонятного-то? Все ясно. Но вы бы приглядывали за ней. Не за мной — за ней.
— Я с ней все время. Она просто сидит и играет. И все. Она уже несколько дней из комнаты не выходит.
— Не думаю, что ей это нужно.
— Ты о чем?
— Ладно. Не важно. Устал я что-то.
Глеб поднялся из-за стола.
— Пойду, полежу у себя.
Он вышел, оставив дядю сидеть за столом.
Настин номер не отвечал. Вообще ничего не работало. Сотовая сеть исчезла, будто ее и не было. И радио молчало. Глеб лежал на кровати и тупо смотрел в книгу, едва ли понимая, что читает. В голове у него крутились разрозненные мысли, но все они неизменно возвращались к Аленке, сидящей на полу и ее волосам.
Он ждал этого, и это повторилось.
Он боялся закрыть глаза. Стоило сделать это, как перед ним возникал образ Иры и Аленки, стоящих на поле, возле края огромной могилы. Девочка сидела у матери на руках и улыбалась ему. С пасмурного неба слетал ветер и теребил им волосы. Лицо Иры покрывали большие бледные язвы. Они росли, кожа на лице сморщивалась и облезала, обнажая розовые мышцы. Одежда истлевала, теряя цвет и фактуру. Процесс разложения происходил захватывающе быстро. Мышцы темнели и растворялись, белесыми испарениями поднимаясь в холодный воздух. Скелет Иры, по прежнему, прижимал к себе дочь, а та сидела у него на руках — живая и здоровая, обнимала его за шею, прижималась щекой к холодной кости. И улыбалась — весело, даже кокетливо.
Глеб открывал глаза, раз за разом прогоняя их, загоняя в свой сундук, но они возвращались — снова и снова. Несколько раз ему казалось, что девочка подмигивает, демонстративно нежно и томно, прижимаясь к мертвому остову матери. Словно довольный вампир, удовлетворивший прихоть.
Уже начинал зарождаться рассвет, когда он, наконец, заснул.
День тринадцатый
Анна сидела на скамейке, кутаясь в теплый платок, и смотрела на дорогу. Было раннее утро, свежее и прозрачное, как колодезная вода. Роса на листьях и траве сверкала сотнями оттенков золота и бирюзы. Было тихо.
Федор позвонил около семи и сказал, что приедет через час-полтора. Его голос прозвучал так бодро и уверенно, что странным образом отозвался в ней самой теми же чувствами.
«Мужская рука — вот это что. Мужская рука»
Со времен ее первого романа, мужчин в жизни Анны было мало. Она привыкла не доверять им и во всем полагаться только на себя. На себя и маму, пока та еще была жива. Но с Федором все было иначе. С ним она чувствовала себя слабой, чувствовала ведомой. И ей это нравилось. Он был нежен с ней — второй человек, которого она подпустила к себе так близко. И пусть их отношения продолжались всего неделю, в ее жизни это занимало годы. И в эти годы она была по-настоящему счастлива.
Анна полагала, что думает о ферме, о детях, оставшихся там, но мысли ее были заняты другим: каким он стал? Помнит ли ее? Помнит ли той?
«И возможно ли…».
Машина вынырнула из-за поворота неожиданно, словно акула, блеснув на солнце белым колером. У Анны заколотилось сердце. Она встала и замахала рукой.
— Здравствуй! Выглядишь потрясающе!
Анна улыбнулась.
— Как добрался?
Федор хлопнул себя по коленям и поднялся.
— Эх, дороги!
Анна стояла возле машины и, теребя подол платья, смотрела, как он вытаскивает из багажника сумку. Сумку она узнала. Именно с ней он вошел в ее дом тогда. Прошлое возвращалось, и это ощущение оказалось настолько сильным, что почти перенесло ее обратно во времени. В те времена, когда все было иначе.