Аня
Шрифт:
Ливень не выдержал поединка с машиной и сдался. Грянуло солнце. И вспыхнули миллиардами капель пряничные купола Василия Блаженного, заискрились зубцы Кремлевской стены, засияли промытые до блеска окна Исторического музея.
Белкин поднял с мостовой Анины туфли, вылил из них воду и надел ей на ноги. Аня отжала волосы, скрутив их жгутом. И пошли они, взявшись за руки, то и дело заглядывая друг другу в глаза, проверяя: ты тут?
— Нет, ну правда: откуда ты взялся? Прямо с неба свалился! — продолжала восхищаться Аня невероятной материализацией одноклассника.
— Ничего
— Так сразу устроился?
— Скажешь тоже! Меня знакомые второкурсники пригрели. Еще предстоит с комендантом сражаться. Придется брать личным обаянием. А ты где остановилась?
— Я? — Аня помрачнела. — У родственников. У дальних. Завтра документы пойду подавать. Пока не скажу, куда.
Белкин остановился и, утратив обычную привычку превращать любой разговор в балаган, очень серьезно попросил:
— Только не пропадай больше, ладно? Ты мне нужна. Ты даже не представляешь, как ты мне нужна.
— А почему ты раньше молчал? Мог хотя бы на выпускном сказать. Выходит, зря полночи на лестнице просидели?
— Боялся. Ты такая независимая. И очень красивая.
— Можно подумать!
— Хочешь, я расскажу, какая ты? — Белкин закрыл глаза и скомандовал: — Стой тут! Я могу нарисовать тебя по памяти. Всю — одной линией, такая ты тонкая. Как девочка на шаре. Ты ходишь, будто танцуешь. И так быстро, что волосы не успевают догнать тебя. И еще ты очень смешно хмуришь брови, когда сердишься. А на левой щеке, если присмотреться, брызги. Как будто кисточку встряхнули с охрой. Но я бы взял сепию. А губы…
— Молчи, — шепнула Аня и закрыла его губы своими.
Вернулась поздно. Вообще-то подумывала о том, что дома наверняка беспокоятся, и даже уговорила Белкина пораньше доехать на метро до Профсоюзной. Ему тоже надо было вернуться в общежитие хотя бы до одиннадцати и миновать строгого вахтера. Но никак не получалось расстаться. Последние пять минут долго повторялись и перебирались, как четки по замкнутому кругу. Наконец, уговорившись встретиться завтра в семь вечера у памятника Пушкину, они расцепили руки.
Дома никто не беспокоился. Все спали. Аня сидела на своем обжитом подоконнике и вглядывалась в ночную Москву, которая сегодня уже не казалась чужой и мрачной гордячкой, а превратилась в преданную сообщницу, темным покрывалом надежно укрывающую влюбленных. Спать не хотелось. Тело казалось легким, почти невесомым — раскинь руки и пари над городом, улыбаясь в окна. Слегка кружилась голова — то ли от бесконечных поцелуев, то ли от голода. За весь день они съели на двоих пирожок с капустой, разделенный по-братски на мосту через Москву-реку. Под ними проплывал катер, а люди с палубы махали и что-то кричали, но сверху не было слышно.
На кухонном столе, накрытые салфеткой, прятались тарелка с бутербродами и огромный спелый помидор. Господи, как вкусно! Даже зажмурила глаза от удовольствия. А колбаса-то докторская! Триста лет ее не ела. Нет, все-таки молодец тетя Таня! Зря на нее обижалась…
Утром несколько
Неподалеку от метро вдруг увидела бутылку из-под молока, наполненную прозрачно-янтарной тягучей массой, наглухо закрытую полиэтиленовой крышечкой. Она плыла по воздуху в оранжевой шелковой авоське, выпяченная вперед невзрачными пакетами с неизвестным содержимым.
— Извините, а где вы масло брали? — спросила Аня.
— А вон, в магазине, — показала рукой женщина.
Пройти мимо было преступлением. Дома масло давали по талонам, понемногу. А чтобы так — целыми бутылками — это и представить немыслимо. Поколебавшись, решилась все-таки зайти, разведать. Масло действительно было. Без всяких талонов. И очередь смешная, так — человек пятнадцать-двадцать. Это вообще можно было не принимать во внимание. Нужно только сбегать домой, взять банку побольше. Или лучше две.
Дома была одна Марина Николаевна. Аня звонко крикнула, что она кое-что забыла и вернулась, пусть не беспокоится. Проскочила в кухню и захлопала дверцами шкафчиков. Нашла трехлитровую банку, наспех отмыла и насухо вытерла. Спешила, боясь, что масло кончится и ей, как всегда, не хватит.
Но все опасения оказались напрасны. Второпях забыла прихватить сетку и осторожно несла тяжелую банку, прижимая ее к груди. Хорошо, что удивленная продавщица догадалась обтереть стеклянные бока. Платье было жалко — самое лучшее, крепдешиновое, перешитое из маминого. Неудобная ноша норовила выскользнуть. И, лишь оказавшись дома, перевела дух: донесла, не разбила. Вот тетя Таня обрадуется!
Татьяна оказалась дома и вышла в коридор посмотреть, кто там пришел.
— А это еще зачем? — хмуро спросила она.
— Масло! — пояснила Аня.
— Вижу, что масло. Зачем ты его приволокла? У нас его девать некуда. Еще с зимы пять литров стоят на балконе.
— А я думала, нам надо… — Внезапно полиэтиленовая крышка осталась в руке, а банка постаралась: разлетелась на сотни осколков.
— Нормально! — прокомментировала Татьяна. — Черт тебя принес на мою голову! И кто просил покупать это проклятое масло?
— Кажется, что-то упало? — в дверях своей комнаты появилась Марина Николаевна.
— Кажется! Вечно вам все кажется! — обрушилась на другой раздражающий объект Татьяна. — Эта бестолочь грохнула банку с маслом! Три литра! Вот, полюбуйтесь, что она натворила!
— Аннушка уже разлила подсолнечное масло, — пробормотала старуха. — Давайте я помогу убрать.
Марина Николаевна двинулась к месту бедствия.
— Только вас тут не хватало! Еще грохнетесь, возись потом с вами! Пол-то скользкий!