Аня

Левитес ирина

— Так будем кататься, — невозмутимо парировала старуха.

Аня тупо смотрела на вязкую лужу, неотвратимо расползающуюся ручейками, и никак не могла осознать реальность происходящего. Из ступора ее вывел очередной возглас Татьяны, притащившей из ванной таз, ведро и кучу тряпок:

— Что стоишь столбом? Убирай теперь чего натворила!

Аня опрометчиво разулась, не ожидая еще одной подлости со стороны масла, заскользила, потеряла равновесие и упала.

— Ой!

— Вот те и «ой»! — примирительно сказала Татьяна.

Поостыв, она испугалась, что Анна возьмет да и нажалуется своему папаше. Нет, надо

от нее избавляться, но только так, чтобы Витя ни о чем не догадался.

— Ох, горе мое! Вставай потихоньку. Держись за дверную ручку, — миролюбиво сказала она вслух. — Да не спеши, а то опять упадешь. Осторожно!

Аня поднялась с пола и принялась выуживать из масляной лужи крупные осколки. Попыталась отжать набухшую тряпку, но мелкие стекла впились в руки.

— Не выкручивай тряпку! Стой на месте, — пришла на помощь Татьяна. — Промакивай и выбрасывай. Марина Николаевна! Тащите еще тряпки.

— Какие? Кухонные?

— Да не знаю я, какие! Полотенца несите! Те, что похуже.

Часа через два бывшие полотенца, коврик и большая часть обуви вместе с любимым зеленым платьем отправились на помойку, а несколько пар домашних тапочек мокли в тазу. Аня пошла отмываться. А потом Татьяна мазала йодом кожу, иссеченную мелкими порезами, и дула поверху. Но как-то равнодушно дула.

— Не реви! Слава Богу, ничего серьезного не случилось. Эта ерунда до свадьбы заживет, — успокоила Татьяна. — Все планы порушила. Отец меня на рынке ждет, просил помочь. Да не реви ты! Могло быть хуже.

Могло быть хуже! Хуже просто некуда. Как показаться на глаза Белкину в таком виде? Он сразу поймет, что связался с уродиной. И все, что было накануне, это просто обман, навеянный летним дождем. И что, в самом деле, вчера произошло? Белкин уже наверняка забыл о поцелуях. Разве ее может кто-нибудь по-настоящему полюбить? Документы не подала. Вот и хорошо. Случайностей не бывает.

— Тетя Таня, я решила — поеду домой. Какой смысл здесь в медучилище поступать? У нас в городе тоже есть.

— Конечно! Ты абсолютно права! Вот если бы в университет — тогда другое дело. А так действительно будет только удобнее, — подтвердила Татьяна.

Глава седьмая

Травма

Линолеум в длинном коридоре был выучен за две недели наизусть. У окна в торце был самый лучший — влажно блестел почти как новенький. Под процедурным кабинетом тряпка вечно застревала на синей заплатке, прибитой выпирающими гвоздиками, потом освобожденно скользила вдоль палат, задерживалась у поста на протоптанных до цемента дырах, бежала мимо ординаторской, тормозила у гипсовой, огибая каталку у стены, и устало завершала марафон возле туалетов. Теперь нужно было приниматься за самую неприятную работу. Еще хорошо, что старшая не вредничала: выдавала для уборки хирургические перчатки из гуманитарной помощи.

Отделение просыпалось: скрипело панцирными сетками кроватей, хрипло откашливалось, бодро постукивало костылями, неуверенно отзывалось осторожными шагами. Дежурная сестра уже разносила по палатам градусники, а выключенный стерилизатор на посту прощально вздрагивал перезвоном никелированных шприцев, готовясь к утренним инъекциям антибиотиков.

Вот и все! Аня разогнула спину. Осталось только сбегать к контейнерам, вынести мешки с мусором. Хорошо, что уже лето. Выскочила — и порядок. Ничего

страшного. «Глаза боятся — а руки делают», — вспомнила любимую мамину поговорку. И ничуть не жалела, что решила совместить приятное с полезным: двухнедельную практику и работу. Ее с большим удовольствием оформили на полставки санитаркой, вечно их не хватает. К тому же нашлась уважительная причина поменьше быть дома, где хрупкое спокойствие в любую минуту могло по самой непредвиденной причине превратиться в грандиозный скандал, бушующий так долго, что никто не мог вспомнить, с чего все началось.

Вот и вчера невинные сборы на дачу, традиционные по выходным, запустили цепную реакцию со слезами, хлопаньем дверьми, взаимными упреками и обвинениями. И все из-за невозмутимого глухого сопротивления Петра. Он никогда напрямую не отлынивал, но всячески тянул время, безмятежно лежа на диване перед телевизором. Маму это доводило до злых слез и красных пятен, дрожащих на груди и шее. Она срывалась в крик, требуя немедленного подчинения.

Петр насилия в любом виде, даже самом мирном, не терпел и, сохраняя спокойствие, обычно упрямо гнул свою линию. А вчера его угораздило насмешливо запеть: «Пусть рвутся тол, и динамит, и аммонал — я эту дачу в телевизоре видал!» И понеслось. Мама кричала, что это хамство! Хамство, и ничего более! И пусть эта картошка сгниет на этой проклятой даче без окучивания! А Петр спокойненько так возразил — какая разница, в каком виде она сгниет: окученная или неокученная. И в результате досталось рикошетом Ане, как всегда. Сумасшедший дом! Уж лучше в больнице спрятаться, хотя травматологическое отделение — далеко не санаторий.

Она переоделась в сестринской, для надежности укрывшись за отворенной дверцей платяного шкафа: в любой момент мог заглянуть кто-нибудь из больных. Надев туго накрахмаленный и тщательно выглаженный дома белый халат взамен застиранного казенного, предназначенного для уборки, и спрятав волосы под шапочку, она превратилась из санитарки в студентку-практикантку. Пора: уже восемь утра.

Лариска, как всегда, опаздывала. Интересно, какую легенду она приготовила на этот раз?

— Привет! Чуть не опоздала! Представляешь, машина водой из лужи окатила! Пришлось возвращаться. Меня еще не искали?

— Никто тебя не искал. Старшей больше делать нечего, только тебя разыскивать.

— Порядок! Солнышко, дай дневник списать, а? Я за четверг-пятницу ничего не писала и уже забыла, что мы делали!

— Мы-то делали. А вот что вы делали, известно: шуры-муры разводили с Рябовым из первой палаты.

— С чего ты взяла? — Лариска захлопала намазанными ресничками. — Он мне просто помогал салфетки резать.

— Да видела я, какие салфетки он у тебя на коленках резал! Не надейся — замуж не позовет. Видали мы таких!

— Еще чего не хватало! — возмутилась Лариска. — Замуж за Рябова! И не подумаю! Я вообще на всякий случай практику отбуду, а потом снова в институт поеду. Может, в этот раз повезет?

— Конечно, повезет, — успокоила Аня. — Зря, что ли, анатомию целый год зубрила?

— Ой, боюсь, снова провалюсь, — затянула Лариска свою обычную песню, прихорашиваясь перед зеркалом и подвивая пальцами тугие каштановые кольца, выбивающиеся из-под крошечного колпачка. Волос он не прятал, как положено, а сидел на макушке экзотической вышитой бабочкой.