Аня
Шрифт:
Аня мало что знала об авиакатастрофах вообще и о роли авиадиспетчеров в частности, но виновато чувствовала полную правоту пациента. Едва видела холодно-льдистый взгляд и змеящиеся в злорадной усмешке губы, уже заранее знала, что непослушная игла вновь свернет мимо. «Бесхарактерная. Бездарная. Безрукая. Ну соберись же. Докажи ему, что ты чего-нибудь стоишь!» — твердила про себя.
Сеансы психотерапии привели к результату: сегодня Аня твердо решила победить. Придя в отделение, первым делом начала готовить систему для своего авиадиспетчера. Сконцентрировалась, как спортсмен перед стартом на Олимпийских играх. Собралась как в бой. И пошла.
Соболев увидел ее вдохновенное лицо и молча протянул руку. Аня все сделала legi artis. Как учили. Завершающим
Что было дальше — она плохо помнила. Капельницу поставила Галина Ивановна. Аня так и не смогла заставить себя войти к нему в палату. Соболев на удивление никому ничего не сказал, даже Галине Ивановне не пожаловался. Это было еще хуже. Уж лучше бы он ругался и возмущался, требовал наказать ее и отстранить от работы.
Разбор полетов так и не состоялся. Весь день она изводила себя: пойти — не пойти, извиниться — не извиниться, оправдаться — не оправдаться. Так и не собралась с духом, хотя задержалась намного позже обычного — и назначения выполняла долго, и шприцы отмывала от моющего раствора бесконечно, так, что руки заледенели под струей воды, а потом отбирала аптечные флаконы с истекшим сроком годности, срезала ножницами металлические колпачки с винтовой нарезкой и выливала растворы в раковину.
Домой приплелась измотанная, словно асфальт укладывала.
— Где тебя носит? Хлеба, конечно, не купила.
— Ой, мам, совсем забыла.
Какой уж тут хлеб? Забиться бы куда-нибудь в угол, чтобы никто не приставал…
— Забыла! В доме свинарник, посуда не вымыта, ужина нет.
— Ма, у меня такие неприятности…
— У меня зато сплошные приятности! Вечно тебе все не так.
— Мам, все так. Просто сегодня…
— То же самое, что и вчера! Все вокруг плохие, одна ты хорошая. Можно подумать — ты центр вселенной.
— Да я вообще о другом!
— Не груби матери!
— Я грублю? Я слова не сказала! Ты же меня не слышишь!
— Вот, пожалуйста! Опять огрызаешься! Глаза бы мои на тебя не смотрели! Иди в свою комнату и там огрызайся сколько влезет!
Наташа принялась чистить картошку. Тонко срезанная кожура вилась спиралью вслед за серпантинной змейкой унылых мыслей. Сегодня был не ее день: в киоске выплыла недостача, хозяин не стал разбираться и повесил долг на продавщиц. Еще и орал битый час, что уволит обеих к чертовой матери. И покупатели, как назло, скандалили: тому приснилось, что его обсчитали, видите ли; этой недовесили три грамма; этому не так ответили; на того не так посмотрели и бутылку без поклонов подали. Как с цепи все посрывались. На улице жара. В киоске духота. Спину опять ломит — аж сердце от боли заходится. И Анна опять неизвестно где после работы болталась и с недовольной миной явилась — целуйте меня, я с поезда…
— А кто это у нас такой грустный? — Петр приобнял Наташу за плечи. — Что у нас случилось?
— Не могу я больше с ней. Опять нахамила.
— Ну и Бог с ней. Давай глазик поцелуем, чтобы не плакал. И другой поцелуем. Вот. Не надо плакать.
— Да, не надо плакать. — Наташа обняла мужа мокрыми грязными руками. — Когда меня никто не понимает в собственном доме!
— Да-да-да, никто не понимает девочку, никто не понимает маленькую… Ну вот, глазки вытрем…
Аня, лежа ничком на тахте, сквозь тонкую перегородку прекрасно слышала ненавистное «чмок-чмок-чмок», «сю-сю-сю». Опять во всем виновата
Но дело вовсе не в мебели. Не в ремонте. И даже не в отсутствии денег. А в том, что мама опять обиделась. Зато у нее есть Петя со своими слюнявыми поцелуйчиками. Они всегда вдвоем: мама и Петя. А она — одна…
Аня подобрала под себя длинные руки и ноги, свернувшись, как в норке, на своей старенькой тахте, спрятанной за упакованным кухонным гарнитуром. В окно вползли сумерки и загустели, спрессовались давящей мглой, заколыхались тенями по стенам, зашуршали приглушенными шепотами: «Она неблагодарная… вечно хамит… огрызается… села на шею… да-да, неблагодарная… да-да, хамит… да-да, огрызается… да-да, села на ш-ш-шею…» Шелестят шлейфом шорохов: «ш-ш-шляется, ш-ш-шалопайка, ш-ш-шастает, ш-ш-ш…» Сквозь шушукающий шелест звенит тоненькую песенку комар, зудит назойливо: «з-з-з, из-з-звинись, из-з-звинись з-з-завтра…»
З-з-завтра надо обяз-з-зательно из-з-звиниться перед Максимом. А сейчас спать, спать, спать…
Извиняться было не перед кем. Его койка сиротливо приткнулась к стене, прикрывшись байковым казенным одеялом. Раздетая подушка одиноко лежала плоским серым блином. Пока Аня собиралась с духом, Соболев исчез. Его просто выписали — и все тут.
Вот и прекрасно. Надо постараться поскорее забыть обо всем. Что там у нас сегодня назначено?
Аня принялась за работу, но постоянно ловила себя на том, что думает об этом вредном Соболеве. В нем все неприятно, даже фамилия — и та звериная. И как только люди живут с такими фамилиями? Хотя бывают ничего. Например, Белкин. С Белкиным было легко. При нем руки не холодели, ноги летали, и каждое движение порхало как в танце. Как он тогда сказал? Девочка на шаре. А с этим Соболевым все по-другому. Хорошо, что его нет. Без него все процедуры сдались без сопротивления. И рабочий день незаметно кончился.
Она выбежала из корпуса и зажмурилась. Солнце слепило глаза, обжигало пурпурно-алые георгины, каскадами рвущиеся из клумбы, отражалось зеркальными бликами от ярко-красных «Жигулей».
— Привет доблестным медицинским работникам! — в открытом окне машины усмехался Соболев. — Карета подана. Садись!
— Вы мне? — Аня обернулась, чтобы убедиться в том, что следом не идет прекрасная незнакомка.
— Тебе-тебе. Садись. Битый час тебя жду на жаре.
— Меня?! Ой, я же извиниться хотела за вчерашнее.
— Давай садись. Садись, я все прощу!
Аня села на переднее сиденье, натягивая короткую юбку на голые колени.
— Вперед, к сияющим далям! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним, — запел Максим, и машина тронулась с места, оставив сидеть на скамейке у клумбы Белкина.
Глава девятая
Коррида
Ванька-мокрый покачивался в горшке, подвешенном на веревочке, при каждом шаге. Ане было велено бегом, чтобы не замерз, отнести его домой и хорошенько полить. Он любит воду. Наташе подарила его напарница. Путь домой оказался неблизким — в противоположную сторону. По направлению к дому Максима. Адрес был подсмотрен в истории болезни еще в тот далекий день, когда его выписали. На всякий случай, вдруг пригодится.