Апогей
Шрифт:
Сглотнув, я последовала за ним, зная, что, переступив этот порог, уже не смогу повернуть назад. Ощущение того, что сейчас должно произойти что-то важное, то, что вновь изменит меня, накатывает волнами паники. И все равно я приказываю ногам двигаться. Смотрю в прямую спину Молчуна. В нем нет места колебанию, он знает, что поступает правильно. И я ему почему-то верю.
Но там просто еще одна дверь, подобная первой, сквозь которую не проникнет даже звук. За ней — длинная лестница, уводящая нас вниз. Холод здесь нестерпимый, а от затхлости воздуха кружиться
— Эта последняя. — Заверяет меня Молчун, когда мы снова останавливаемся перед очередной преградой, которая могла бы выдержать даже прямую танковую атаку.
Иуда вновь привычным движением вводит код, что дает понять — этот маршрут он повторяет чуть ли не каждый день. И как только дверь открывается, меня накрывает сокрушающая волна звуков. Какофония из криков, скулежа, воя и рычания. Не решаясь зайти, я затыкаю нос рукавом. Здешняя вонь нестерпима, и меня удивляет, как непринужденно себя здесь чувствует Иуда.
Он включает свет и звуки разом смолкают. Некоторое время, пока я рассматриваю длинный коридор, по обеим сторонам которого расположены тяжелые тюремные двери (около двадцати), сохраняется тишина. Но стоит мне решиться и переступить порог, как помещение вновь заполняется душераздирающими воплями.
— Иди сюда. — Я едва могу расслышать тихий голос Молчуна в этом шуме.
Он терпеливо ждет, когда я очнусь и подойду к первой двери, у которой он остановился. Напряжение, страх и предчувствие беды сотрясают тело, которое подчиняется мне с трудом. Я буквально заставляю себя двигаться, и в итоге становлюсь рядом.
Молчун поднимает руку, чтобы убрать в сторону заслонку на двери. Через небольшое зарешеченное оконце внутрь камеры попадает свет, заставляя узника заскулить. Кивком головы Иуда приказывает мне смотреть.
— Это… это мне? Ты принес это… мне? — Хрипит тощее подобие человека. Из-за его ужасного вида и косматых, грязных патл, падающих на бледно-серое лицо, определить возраст бедняги не представляется возможным. Дернув головой в нашу сторону, он пытается подняться с пола. — Я чую… о… как же сладко… пахнет… я сделаю все, что хочешь… слышишь? Что… что мне нужно сделать, чтобы ты… дал мне это?
Я в ужасе отшатываюсь, но рука Молчуна, вцепившись в мое предплечье, толкает вперед. Это не похоже на него, потому ситуация еще больше меня пугает. И все же я заставляю себя смотреть дальше.
Пленник, фактически сделав невозможное, поднимается на свои тонкие, как прутья, ноги и делает несколько неуверенных шагов в нашу сторону. Чуть не падает, ловит равновесие и поднимает голову. Я вижу кожу серого оттенка, потрескавшиеся, обескровленные губы, оскал, обнажающий клыки…
Мой крик сливается со звериным шипением.
— Дай мне ее! Дай! Я хочу! Я голоден! — Рычит разъяренно узник, кидаясь на дверь. Его удары так сильны, что, кажется, сорвут ее с петель, а ведь какую-то минуту назад он казался умирающим. — Я слышу стук ее сердца, слышу движение ее крови по венам…
Молчун резко задвигает заслонку, поворачивая голову ко мне. Он совершенно не изменился в лице, ни одна эмоция не затронула этот взгляд на протяжении всего времени, что мы здесь находились. Отстранен и собран. Абсолютно беспощаден.
Но я знаю. Иуда имеет право быть к ним безжалостным, ведь, будучи пятилетним ребенком, он находился в подобных условиях. Нет… в гораздо более худших.
Для меня же все это было слишком ново, дико, чудовищно, жестоко. Однако я понимаю — Молчун привел меня сюда не для получения острых ощущений. Он не хотел впечатлить меня или запугать. Все эти двери, эти клетки, эти узники, жаждущие крови, — та самая правда, которую я должна была увидеть.
Мне нужен глоток свежего воздуха и тишины, потому я мечтаю убраться отсюда, как можно скорее. Пока что это все, что я желаю. Я не хочу мести. Я не чувствую жалости или ненависти. Я не ощущаю себя обманутой и преданной. Я даже не пытаюсь понять, зачем Иуда пошел против Захарии и показал мне то, что ни в коем случае не должен был показывать.
Пока.
Я отказываюсь признавать очевидное. Паника требует сбежать, а не задумываться над увиденным. И я подчиняюсь. Покидая тюремную зону, постепенно возвращая силу ногам, я перехожу на бег. За моей спиной обреченный, протестующий звериный крик подхватил хор точно таких же.
18 глава
Захария убил мою семью.
Я лежу на кровати, смотрю в плохо выбеленный потолок и прокручиваю в голове снова и снова одну и ту же фразу. Думаю, прошло уже больше трех часов с того момента, как я сбежала из подвала северного крыла. Покинув проклятое место, я еще долго как угорелая носилась по лабиринту коридоров, пока мой перегруженный разум вернул себе способность ориентироваться.
В комнате пусто, как по заказу: скорее всего, девчонки ушли на общественные работы.
Захария убил отца, Джерри и Марту.
Я вспоминаю, как переступила порог своего дома после долгого отсутствия. Эти первые трепетные секунды были наполнены предвкушением предстоящей встречи. Я долгие месяцы мечтала пережить эти мгновения, но мне не удалось насладиться ими. Черты лиц отца, Джерри и Марты размываются в моей памяти. Полагаю, настанет время, и я уже не смогу детально воспроизвести их в своей памяти: я их забуду.
Во всем виноват Захария.
Я вспоминаю серое лицо, обескровленные губы и ухмылку убийцы. Его слова.
Мы тебя уже заждались.
Там был Кнут, он, собственно, и составлял то самое «мы» в купе с убийцей.
Тогда у меня не возникало сомнений в том, кому было выгоднее всего устранить из моей жизни троих самых дорогих мне людей. Мой якорь. Мое убежище. Теперь эта задача кажется такой простой. Я сложила один и один.
Захария убил…
— Вот она! — Голос Кнута доноситься до меня словно из-за тысячи дверей. — И почему наша принцесса не идет на ужин?