Аптекарь
Шрифт:
То в негодовании пребывал Шубников, то в отчаянии и обиде. Но какой буревой силы и ниагарьей мощи были эти негодования, отчаяние, обида! Если бы судьба человеческая распорядилась сейчас выпустить Шубникова на сцену, не каждая сцена оказалась бы достойной его, пришлось бы ему отдавать площадку театра Стратфорда-он-Эйвона или сцену в Афинах, чьи камни исходили герои отцов трагедии. Да, трагиком жизни ощущал себя теперь Шубников. То он был намерен пересилить заблуждения и ложные заботы сытой самоуспокоенной толпы и повести ее к высям. То готов был утихнуть, замереть, уйти в горы или в не известные никому пещеры, покинуть ограниченных, жалких людей и хотя бы уходом своим расшевелить, устыдить
Попросил выслушать его директор Голушкин.
– С управленческим модулем решено, – сообщил он с экрана. – Покончим с коридорной теснотой.
– Хорошо, – сказал Шубников. – Только не надо называть модуль управленческим. Слово канцелярское. Мы же люди творческие, свободного поиска.
– Может быть, и слово «директор» несовместимо с поиском? – чуть ли не обиженно спросил Голушкин.
– Совместимо, – успокоил его Шубников. – И сочетание «директор Палаты услуг» совместимо пока с фамилией Голушкин.
– Корпус модуля и оболочка из сплавов, что идут в небеса. Выбили с трудом.
– Труд будет оценен, – сказал Шубников.
– Модуль поставим между складом и ломбардом.
– Завтра и ставьте.
– Завтра? – озадачился Голушкин. – Но его еще нет…
– Завтра и ставьте, – повторил Шубников и погасил экран.
«Ну вот, – подумал он растроганно, – порычал, посупротивился, а делает, понял…» Досада на Голушкина стала теперь казаться напрасной. Да и нужны ли ему, Шубникову, механические исполнители? Пусть рычат и ворчат, пусть спорят, пусть злятся, а потом-то поймут и сделают как свое. И Бурлакин поймет и успокоится, он – при всех своих сомнениях – верный спутник в странствиях души. И Михаил Никифорович не столь недальновиден и безнадежен, как кажется, и дядя Валя, достойный, кстати, и сочувствия, и Мардарий, и прочие останкинские и сретенские жители.
Шубников тут же предложил Бурлакину насытить Палату услуг и завтрашний модуль техникой.
– Хорошо, – сказал Бурлакин. – А бумаг здесь более не будет. И тем более урн для бумаг.
– Но… – неуверенно начал Шубников, а вспомнив о своей «Записке» и предполагаемой поучительной для людей книге, сказал категорично: – Бумаги здесь будут. Не канцелярские, а документы духа и истории. Новые цивилизации, возможно, обойдутся без бумаги. Культура же всегда пребудет с бумагой.
В воодушевлении находился теперь Шубников. Ему были нужны зрители и слушатели. Люди для него новые. Хотя бы из посетителей Палаты услуг. «Женщину тебе надо завести! – прозвучало в Шубникове. – Женщину! И скорее!..» Голос взывал к нему чужой. Не его, Шубникова, и не Бурлакина. Незнакомый был голос. И не внутренний. «Это от бессонниц», – успокоил себя Шубников.
Он пригласил на экран директора Голушкина.
– Ольгерд Денисович, – спросил Шубников, – нет ли клиентов или заказчиков, у каких была бы нужда в разговоре со мной?
– Есть пара, – сказал Голушкин. – Рвутся. Супруги Лошаки.
– Кто такие? – спросил Шубников.
– Пожилые. Бывалые. Заслуженные, – объяснил Голушкин. – На вид – воспитанные. Но с запросами.
– Приглашайте ко мне Лошаков, – сказал Шубников. – Или нет. Я сам выйду к ним. Но пусть нам никто не мешает.
Вряд ли вы помните Лошаков. А супруги Лошаки появлялись
– Вот, уважаемый Виктор Александрович, не обслуживают. Наведите порядок, – сказал Лошак-муж и протянул Шубникову бумагу. Это был рецепт.
– Сандратол югославского производства по швейцарской лицензии, – объяснила Лошак-жена.
Шубников был важен, ему бы послать этих Лошаков по известным адресам, а он в великодушных раздумьях просвещенного вельможи держал рецепт перед глазами.
– У нас порядок есть, он наведен, – улыбнулся Шубников. – Но сандратола нет.
– Тогда вот эти, по списку, – заспешил Лошак и вынудил Шубникова взять новую бумажку.
На ней выстроились под номерами наглые, беспокойные медицинские слова.
– У нас и этого нет, – опять улыбнулся Шубников. – И не должно быть.
– Почему? – удивился Лошак, но так удивился, будто протестовал и гневался.
– У нас не аптека, – стал успокаивать его Шубников. – Вы зайдите в аптеки.
– Мы были во всех аптеках! – возмущенно заявила Лошак-жена. – Нам говорят: нет. Или говорят: есть аналог, но харьковского производства.
– И что же, – поинтересовался Шубников, – без сандратола по этой швейцарской лицензии вам или вашим близким грозит гибель?
– Нет! – сказали Лошаки. – Но надо иметь совесть!
Далее было сообщено, что все же есть аптеки, в которых может объявиться все, что перечислялось в списке.
– Вот вы туда и сходите, – посоветовал Шубников.
– Ха! – Лошаки смотрели на него как на идиота и бесстыжего издевателя. – В те аптеки надо быть прикрепленными!
И сейчас же последовал заказ Палате услуг прикрепить их, Лошаков, к четырем аптекам, чьи адреса и номера указывались, и еще к каким-то учреждениям, конторам, в коих, в частности, имелись грецкие орехи и ростовский рыбец.
– Это не в наших возможностях, – покачал головой Шубников.
Он растерялся. Лошаки галдели, напирали, настаивали, а он не мог найти ответных слов. В каком возрасте пребывали Лошаки, определению не поддавалось. Они были живые, с хорошими зубами, пожалуй, и не фарфоровыми, быстрые в словах и движениях. Но, возможно, Лошаки ходили в гимназию при сражениях Куропаткина. Хотя вряд ли они получили гимназическое воспитание. Высоченный Лошак седым кучерявым чубом танцора кадрили и широким сильным носом должен был скорее заслужить фамилию Лось. Дама же походила на супругу Барсука. «Я их долго не выдержу, – повторял про себя Шубников, – не выдержу».
– Раз вы объявили себя Палатой услуг, – заорал Лошак, – значит, вы наши слуги! И извольте служить!
– Неужели вы при вашем напоре, – спросил Шубников без всякого притворства, – никуда не прикрепленные?
Супруга Лошака посчитала вопрос Шубникова проломом в казанских стенах и бросила на штурм конницу:
– Да, уж прикрепите, прикрепите нас!
И в руках Шубникова оказался новый список с заявкой Палате услуг на прикрепление.
– Вот что, – сказал Шубников, заставив наконец себя встать, – Палата услуг создана для того, чтобы помочь жить людям лучше и самим стать лучше. Вы же намерены с нашей помощью жить легче. Это нехорошо. Вы и сейчас ведете себя нескромно и крикливо. Зайдите через два дня.