Арарат
Шрифт:
Кубинка обещает передать мое любезное предложение своей подруге и через пару минут возвращается, чтобы сообщить: оно с благодарностью принято. Я счастлив слышать, что она не мусульманка, – не нужна мне жена, у которой все прикрыто. Представляется бессмысленным медлить с заключением брака, и я спешу к капитану, где улаживаю все дело. Никаких затруднений не возникает.
Анна поначалу сильно расстраивается, когда я сообщаю ей обо всем, но понимает, что это только формальность и продлится не дольше недели. Она считает, что я совершил истинно христианский поступок. Ее слова вызывают у меня улыбку. Говорю ей, что это именно она поступает истинно по-христиански, ведя себя столь благородно, и тут же прошу еще об одной жертве. Странно выглядело бы, если бы она продолжала носить мое кольцо, когда многие пассажиры узнают, что я женюсь на турчанке. Это могло бы даже
В знак благодарности я покупаю ей флакон духов в магазине, готовом снабдить пассажиров решительно всем – от тиар до тампонов. Там остается только три обручальных кольца, и я покупаю наименее дорогое. Надеюсь, что повезет и оно придется впору.
Свадебная церемония проводилась в кают-компании. Было это под вечер, близилось время коктейлей. Присутствовали Анна, могучая кубинка и Финн, которого я попросил быть своим дружкой. Облачившись в добротный костюм из ткани в тонкую полоску, он с достоинством исполнял свою роль. Я надел свой единственный костюм, серый и заурядный, сорочку и галстук. На Анне было красное платье, и выглядела она чудесно. Турчанка – статная, смуглая, с ореховыми глазами – надела голубой брючный костюм и сандалии: достаточно привлекательно, но не вполне уместно для свадьбы. Когда мы пожимали друг другу руки, она поблагодарила меня без тени улыбки. Ее брючный костюм и немногословность навели меня на мысль, что она феминистка. Эта турецкая феминистка, щеголяющая в брюках, размышлял я, возможно, менее всех прочих подходит здесь на роль невесты. До меня уже дошла вся ирония того обстоятельства, что я, собирающийся остановиться у американской армянки, прибуду к ней с женой-турчанкой. Но это не имело никакого значения.
Затруднительно, что я не знаю ее по имени. Я часто забываю имена, будучи впервые представлен, а спрашивать позже кажется тупостью. Я надеялся узнать, как ее зовут, во время церемонии, но это трудное имя, и я снова упускаю его. А когда мы расписываемся в журнале регистрации, оказывается, что почерк у нее столь же неразборчив, сколь мой собственный.
Мне приходится отвести Финна в уголок и прошептать:
– Как зовут мою жену?
– Наири, – отвечает он, улыбаясь и обдавая меня гнилостным дыханием. – У армян это древнее царственное имя.
Я слегка обескуражен этой новостью: оказывается, моя жена армянка; хотя, конечно, осознаю, что в Турции все еще проживает небольшое количество армян, точно так же, как немного евреев по-прежнему можно найти в Германии.
Она почти не говорит по-русски, и наша первая попытка поговорить оборачивается плачевной неудачей. Это происходит на приеме с шампанским, на котором очень любезно настоял Финн и, мелькая в своем костюме, очень быстро устроил. Пока девушки пудрят носики (хоть я и сомневаюсь, что нос Наири когда-либо видел пудру), я тихо объясняю старику природу нашей женитьбы.
– Вам следовало сказать мне об этом раньше, – говорит он, – Я мог бы помочь ей въехать, не ввергая вас во все эти хлопоты. Я знаю несколько нужных людей.
Далее он говорит – и это заставляет меня нахмуриться, – что может случиться так, что развестись быстро будет непросто:
– В большинстве стран требуется определенный минимум длительности брака, прежде чем будет дано разрешение на развод. Говорю вам, исходя из собственного горького опыта.
Я смываю эту тень большим количеством шампанского, за которым следует ассорти из напитков покрепче.
Внезапно я чувствую тошноту и едва не задыхаюсь в продымленной комнате – по большей части это, конечно, мой собственный дым. На палубе спустя несколько минут мне становится лучше. Несколько раз обхожу корабль по кругу. Как это славно – быть в одиночестве и вдыхать мягкий и свежий, пропитанный солью воздух. Млечный Путь сегодня выглядит необычайно торжественно. Тишина зачаровывает. Я вспоминаю о своем обещании не влюбляться и не позволять себе впутываться в этом путешествии ни во что такое. Начинаю хихикать – сначала тихонько, но вскоре уже просто кудахтаю: приступ смеха, короткая пауза и новый приступ. И хотя мое положение кажется намного сложнее, этим смехом я его как бы упрощаю. По крайней мере, так я себе говорю.
Но когда смешки мои иссякли, я облокотился на поручень и погрузился
Мне ничего не стоит перелезть через поручень и броситься в море. Но, сделай я так, какой бы в этом был прок? Разве все то же самое не случится еще раз? Но вот что вселяет ужас неизмеримо больший: возможно, я уже умер и все, что происходит, это только сны, даруемые смертью?
4
Опять не могу заснуть, опять становлюсь жертвой этой русской болезни. Что меня больше всего беспокоит, так это непредсказуемые приступы, при которых невозможно вздохнуть. Но случаются еще и какие-то взрывы в черепе, где-то между ушами. На этот раз даже мастурбация не дает мне расслабиться. Фотография, что так помогла накануне, – пышные ягодицы, обтянутые поясом, округлость которых подчеркивается тем, что их пересекают красные подтяжки для чулок, ягодицы, немедленно вызывающие в памяти упитанные зады французских танцовщиц, исполняющих канкан, влажная темно-алая расщелина в обрамлении спутанных черных волос, мужской язык, устремленный к набухшему багровому бугорку клитора, но по какой-то причине не могущий до него дотянуться и, по-видимому, испытывающий танталовы муки, – сегодня она не могла достаточно меня возбудить. Ничего удивительного, она уже слишком знакома. К тому же и цвета чересчур яркие. Англичане получают порнографию из Скандинавии, которая почти так же чопорна, как Советский Союз. Сколько усилий, чтобы пронести на борт пару журналов (один для таможенника), – и чего ради?
Поэтому я одеваюсь и спускаюсь в спортивный зал, надеясь найти еще кого-нибудь, страдающего от бессонницы, и сыграть с ним партию в бильярд или в снукер. Здесь никого нет, но я решаю погонять шары в одиночку. Даже такое скромное упражнение, при котором пепел обильно рассыпается по сукну, может оказаться небесполезным.
Вскоре, однако, мне надоедает бессмысленно колотить по шарам. В конце концов я вешаю кий, взбираюсь на стол и распластываюсь на нем ничком. Это дело мне нравится. Я нахожу, что близость к чему-нибудь ярко-зеленому благотворно сказывается на моем воображении. И тотчас же я ощущаю покалывание в затылке и достаю из кармана блокнот и карандаш. В невыносимо скучной кишиневской ссылке я написал поэму «Кавказский пленник», лежа на бильярдном столе совершенно вот таким же образом. Так, теперь некоторое время я бессознательно черкаю в блокноте – появляются наброски женских лиц, грудей, ляжек и ножек, – затем возникает образ и тянет за собою новый. Я импровизирую.
ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ
Глава IV
Дай мне испить мандрагоры…
Импровизатор умолк. Он развел скрещенные на груди руки и опустил взгляд. Затем отер платком свое лицо, усеянное каплями пота. Он дрожал так сильно, что Чарский опасался, как бы он не потерял сознание и не упал с подмостков. Итальянец быстро овладел собой и отступил на шаг назад. Чарский, чья голова тоже кружилась – от восхищения даром итальянца, оглянулся вокруг, чтобы увидеть, какое впечатление произвело представление на слушателей, большинство из которых ничего, конечно, не поняли. В это мгновение секретарь неаполитанского посольства нарушил тишину громким возгласом, что дало толчок для целой бури рукоплесканий. Один или два более смелых духом господина даже рискнули выкрикнуть: «Браво!» Импровизатор нахмурился и поднял руки, пытаясь остановить шум. Он дал знак музыкантам, и те незамедлительно стали играть негромкую мелодию. Плеск утих. Импровизатор закрыл глаза. Затем, когда публика вновь сосредоточилась, он открыл их; они вновь засияли лихорадочным огнем. Он отбросил назад всклокоченные свои локоны, ступил вперед и сложил крестом руки на грудь… музыка умолкла… Импровизатор продолжал: