Арарат

Томас Дональд Майкл

И вот уже сокрылся день,Восходит месяц златорогий.Александрийские чертогиПокрыла сладостная тень.Фонтаны бьют, горят лампады,Курится легкий фимиам,И сладострастные прохладыЗемным готовятся богам.В роскошном сумрачном покоеСредь обольстительных чудесПод сенью пурпурных завесБлистает ложе золотое…Застыл на страже Мардиан,В опочивальне ж – пыл движенья;Сам воздух от предчувствий пьян:Здесь грянет битва наслажденья.Тиары груз до завтра сложен,Браслеты, ожерелья – прочь!Кто со щитом – тот осторожен,Но щит не сможет здесь помочь.Иных пришла пора стараний:На Клеопатру Ирас льетПотоки чудных притираний —Душа от запахов поет.(Такое Шебу омывало,Чтоб Соломон ее ласкал…)И Флавий, хоть смущен немало,Бесстрашен:

битвы час настал.Дрожит от нежных он касаний(Хотя утерян шрамам счет),Как в пору первых испытаний:Не Марс – Венера в бой влечет.Исполнена ночных мерцаний,Река безмолвная течет;Поля недвижны; пирамидыМолчат, как те, кого хранят,И веки Мардиану видыНепостижимые тягчат;Сплелись в объятье сонном ИрасИ Чармиан, от ласк устав;Сон, как шатер, над миром вырос,В себя все сущее вобрав…Царица же неутомима:В ее объятьях – новичок;Хоть молока и нет, сосокТо в губы тычется, то мимо;Она младенца то прижметК себе, то снова оттолкнет,То поцелует… Что за муки,Какие пытки, что за адНесут язык ее, и руки,И голос… То огнем объят,То ввергнут в холод, стоек Флавий,Но ночь его пронзает стон —В ее он чрево погружен;Расплавленный в кипящей лаве,Бурлит бесчувственный свинец:Ведь страсти власть – необорима!Но и у страсти есть конец…С Египтом – все! Во славу РимаВоитель гордый примет смерть.В походах бранных поседелый,Он стоек, как земная твердь,Готов он в новые пределы.Он знак дает – и евнух жирныйСекиру страшную берет…Душа, что взмыла в дол надмирный,Когорты мертвых поведет.

Импровизатор умолк, но его руки по-прежнему были скрещены на груди; в этот раз плеск публики тишины не нарушил. Чарский, чувствуя, что в душной зале его охватывает нездоровая теплота, отер лоб, одновременно мельком глянув через плечо. Некая дама с болезненно-желтым цветом лица напряженно смотрела прямо на него. Поймав его взгляд, она жеманно улыбнулась, а Чарский резко отвернулся и стал глядеть только на подмостки. Он знал ее слишком хорошо; это была одна из тех несчастных женщин, которые преследовали его своими тщетными притязаниями лишь потому, что он был поэт, а они не могли придумать для себя занятия лучше. Теперь, когда он узнал, что ее внимание направлено по большей части на него, а не на импровизатора, он ощущал сильнейшее раздражение. Но импровизация возобновилась, и Чарский тотчас же перенесся в своем воображении в египетский чертог.

Критон, питомец муз и неги,В ночи, что не познает дня,За песнью песнь об их ночлегеВонзает в сердце из огня.Но где же мужеская сила?Ее не лира ль поглотила?Секира размахнулась всласть —Так не пора ли ей упасть?Царица песнью польщена,Но час спустя – и смущена.Сомненья, скорбные гонцы,Со всех являются сторон:Ужели страстные сосцыУвядшими считает он?Плоть, что свежее, чем весна, —Ужель поблекла и она?Ужели кажется ему:Краса ее ушла во тьму?Но нет – он знает, что заряНаступит, как ни далека;Оленьей ласкою даря,Змеей виясь, она покаВсе чары расточает зря:Недвижима его рука.Ее он видит красоту,Но сбит, как лебедь, на лету.Увидев свет в очах царицы,Он весь в предчувствии денницы;Ласк шелковистых щедрый дарВнушает: близится удар…Что за урон ее гордыне!Ведь с Суламифью никогдаТакого не было; донынеИ с ней – подобного стыда!Все перепробовав, царицаЧуть дремлет… Небо уж сребрится.Критон, однако ж, был поэтом:В воображаемых мирахОн видел прах весенним цветом,А там, где цвет, он видел прах.Страж черной статуей застыл,В дверном проеме встав понуро;Критону – что его фигура?!Он вновь обрел весь прежний пыл.Киприда ль жертве даровалаВ последний раз любовный жар,Чтоб в громе страстного обвалаЗабыл про смертный он удар;Исход ли ночи успокоил;Секиры ли недвижной видВсе силы мужества удвоил,Отвлек от лепета Харит;Иль вид царицы обнаженной,В любовных битвах искушенной, —Кто знает, в чем здесь дело? Взрыв,Сметая все, пожар рождает;Она проснулась, повторивВсе ласки прежние; рыдаетКритон от счастья; а онаВ его объятьях тихо тает,Но думой горькою полна,Печальным знаньем, что возвратаК цветенью нет: она когда-то,Как все, издаст последний стонИ в землю ляжет, как Критон.

Лицо импровизатора, до той поры бледное, пылало теперь лихорадочным жаром; глаза его дико сверкали; рубашка была мокра от пота, а белое горло под черной бородой спазматически двигалось, словно кружевной воротник был разорван, чтобы обнажить его шею для топора или гильотины. Насухо отерев лоб платком, импровизатор вернулся к своей теме.

Затем весь день спала царица:Ведь этой ночью ей опятьПридется в ласках не скупиться —Пора и юношу обнять.Бьет полночь; лик его чудесенНастолько, что весь мир ей тесен!Ее

язык укоренилсяВ его устах, и их слюна,Дыханье, пот, что вмиг пролился,В одно сливаются. ОнаВ восторге полном: что за чудо!Юнец, но знает – все! Откуда?(А Мардиан на страже дремлет,Стенаньям сладостным не внемлет,В его виденьях – флейты звук,Змеи качающейся жало:Смерть от земных избавит мук…)Она его в объятьях сжала,И их тела переплелись,В едином пламени сгорая;То вдруг грубея – берегись! —То нежно, трепетно лаская,Он доказал едва ль не в миг,Что он – способный ученик.Он часто верх берет над неюИ, хоть нельзя сравнить их лет,Готов затеей на затеюОтветить: здесь различий нет.Забыт Антоний, Цезарь тоже,Она – невеста вновь, и с нейВновь делит сладостное ложеБрат – незабвенный Птолемей.В ту пору сын рожден был ею,Во всем подобный Птолемею —Лица тончайшей лепкой схожийИ эбонитовою кожей.Расстаться с ним пришлось тогда,Отдав рабу, что был так верен…Гнев императорский – безмерен!Но в сердце – с ней он был всегда.И вот он здесь – горит любовью,Не ведая, что связан кровью.Вот эта родинка на лбуЗнакома ей еще с рожденья —Войдут ли в душу угрызенья,Что рушит юноши судьбу?При страшном вызове своемОна подумала ль о нем?А может, полагала просто,Что сын, пусть окажись он тут,Не мог бы быть такого роста?Но быстро в Азии растут!Иль крови царской достояньемОна считала пыл и страстьИ вызов был рожден желаньемНа нем свою проверить власть?А может быть, боязнь старетьВнушила ей, подспудно зрея,Красу свою суметь узретьВ чертах другого Птолемея?..Но несомненно, что онаВсе наслаждения до днаС ним испивает до рассвета,Шепча: «Неповторимо это…»Заре ж, как Ирас, алогубой,Что лишь маячит впереди,Придется ныне дланью грубойОтнять счастливца от груди:Будь он племянник ей, иль сын,Иль страстный друг – ответ един.Но чуть вершина эвкалиптаПод утро сделалась видна,Поднялся сын звезды Египта,Поднес прохладного вина:«За ночь свершившуюся нашу!Дабы прошел упадок сил!»Но перед тем в златую чашуОн мандрагору положил.Достал кинжал дамасской стали,Что ловко прятал в сапожке;Проснулся Мардиан едва лиПред тем, как умер; налегкеДворец покинув величавый,Он шел, скакал, порою греб,А в Малой Азии, за славойГонясь, сошел однажды в гроб.

Произнеся последние слова, импровизатор опустил руки, крестом лежавшие у него на груди, отвесил краткий поклон публике и поспешил с подмостков. В спину ему ударил шквал рукоплесканий, он вернулся и поклонился еще раз, от пояса; черные его волосы при этом упали, закрывая лицо. Неистовый плеск длился и длился; и он, продолжая отвешивать поклоны и любезно указывать в сторону музыкантов, вдруг радостно улыбнулся, обнажив зубы, ярко блеснувшие над черной его бородой. С последним глубоким поклоном он вновь покинул подмостки; плеск умолк; последовал шум невнятных разговоров, и те, кто стоял ближе к дверям, начали просачиваться в гостиную, где были накрыты столы, чтобы публика могла подкрепиться во время антракта.

Глава V

Я женился и потому не могу придти.

От Луки, 14:20

Стоя в гостиной княгини **, окруженный громко разговаривающими людьми, которые пили чай из зеленых чашек и время от времени пощипывали сласти, Чарский подвергался настоящей осаде: каждый норовил пожать ему руку и поздравить.

– Я не более чем посредник, – возражал он, – но, как бы то ни было, соглашусь: перед нами – дар небывалый.

– Настолько небывалый, – промолвила желтолицая дама, смотревшая Чарскому в затылок на протяжении всего представления, – что, подозреваю, вы не могли не приложить к этому руку! Признайтесь, вы устроили так, чтобы была выбрана ваша тема, а ваш итальянский приятель подготовил ее заранее! А может быть, на самом деле вы написали эти стихи сами и только дали ему их выучить! Вы разыгрываете нас!

Она выкатила на него свои увядшие глаза – обвинительно и жеманно. Чарский, нахмурясь, смотрел на нее сверху вниз. Понимая, что она всего только желает привлечь его внимание, но находя ее слова столь же оскорбительными, как серьезное обвинение в обмане, он холодно ответил:

– Когда бы вы хоть в малейшей мере могли понять эти стихи, вы поняли бы и то, что я никоим образом не мог их сочинить.

В глазах ее вспыхнула тревога, вислая грудь немного приподнялась, а визгливый ее голос задрожал так, словно Чарский собирался ее ударить.

– Чарский, я всего лишь пошутила, – проговорила она грустно и жалобно.

– Рад это слышать, – сказал он.

Чуть помолчав, добавил чуть более сердечным тоном:

– Уверяю вас, это не розыгрыш.

– Тогда это может быть только чудом, – произнес мягкий голос где-то у него за спиной.

Обернувшись, он оказался лицом к лицу с той самой некрасивой девицей, что предложила тему по настоянию своей матери. Чарский улыбнулся, а девушка покраснела и опустила глаза, пробормотав:

– Простите, с моей стороны это дерзко… я вас перебила…

– Нисколько. Я как раз хотел поблагодарить вас за вашу любезную помощь в начале представления. Но кого я имею удовольствие благодарить?

– Катерина Орлова. Но если здесь и можно кого-то благодарить, то только вас. Вы доставили нам этот незабываемый вечер.

Чарский переключил все внимание на некрасивую девицу, повернувшись спиной к взбалмошной экзальтированной даме. Та разочарованно отошла в сторону.

– Вы считаете это чудом? Что ж, в каком-то смысле так оно и есть. Я сам этого не понимаю. Так же, как не понимаю, почему вон у того господина оранжевые волосы…

Он кивнул в сторону престарелого щеголя, графа О**, который беседовал с выцветшей, странной на вид дамой, продававшей билеты у входа.

– Он только что поздравил меня с образцом замечательной поэзии, – доверительно продолжал Чарский, – хотя итальянского он не знает, а если на то пошло, то и во французском очень слаб. Разумеется, русский для него такая же закрытая книга, как итальянский. Это, как вы, вероятно, знаете, один из главных наших литературных цензоров. И конечно же, самый из них разумный. Не чудо ли это, по-вашему?