Арарат
Шрифт:
Бедная девушка молчала, а со щек ее до сих пор не сходил румянец. Чарский, осознав, что она, очевидно, считает его разговор подтруниванием над ней, немедленно перешел на тему о вечернем представлении, спросив ее, не находит ли она его довольно занимательным. Потупленные ее глаза вспыхнули:
– О, это было великолепно!
– Вы одна из немногих присутствующих, кто мог понять стихи импровизатора. Скажите мне искренне, что вы думаете о «Cleopatra е i suoi amanti». Надеюсь, вас это произведение не покоробило, не оскорбило?
Два ярких пятна опять вспыхнули у нее на щеках, и она склонила голову. Затем, поднимая задумчивый взор, она спросила:
– Разве это может кого-нибудь оскорбить?
– Вполне, –
– Нет, я не была оскорблена. Того требовала тема… Чудесная тема, – добавила она поспешно.
– Мне бы хотелось узнать, какую тему назначили вы сами, но спрашивать об этом было бы слишком дерзко с моей стороны.
Невзрачная девушка слегка улыбнулась:
– Нет, нисколько. «La famiglia dei Cenci».
– Это была бы неплохая тема, хороший выбор.
Чарский смотрел по сторонам людной комнаты, пытаясь отыскать взглядом величавую красавицу, которая вытянула тему для импровизатора; она была ему незнакома и пробудила в нем интерес. Среди множества лиц ее нигде не было видно, и он продолжил:
– А как вам удалось выучить итальянский?
Взор Чарского время от времени продолжал блуждать по гостиной, меж тем как девушка рассказывала ему о том, что она заболела и ее мать решила повезти ее в Италию в надежде, что тамошний теплый климат будет способствовать выздоровлению. Там она немного изучила итальянский, но далеко не в таком объеме, какой представляется гордой за нее матушке. Они возвращались домой, в Москву, по пути побывав еще и в Германии, но на несколько дней задержались у петербургской родни. Выезжать будут завтра.
– Вы уверены, что пошли на поправку? – спросил он осторожно, понимая теперь, почему так быстро появлялся румянец на бледном ее лице.
Пока она раздумывала над ответом, дворецкий громко объявил, что представление скоро будет продолжено. Дамы и господа устремились к дверям в залу. К девушке направилась ее мать, чтобы к ней присоединиться, а Чарский отошел в сторону.
Когда зала наполнилась, импровизатор вновь взошел на подмостки, поклоном поблагодарил за рукоплескания и спросил у почтенной публики, желает ли она продолжать выбирать темы по жребию из первоначального списка или предложит новые темы. Чарский, догадавшись, что импровизатор предпочел бы свежий список, отчетливым голосом попросил его подтвердить, что допустимо писать темы и по-французски. Импровизатор выразил согласие, после чего публика зашумела, что нужен новый список, и очень многие выказали готовность принять участие в его составлении. Неаполитанец снова обратился к величавой красавице с просьбой оказать ему услугу; та с достоинством кивнула. Он попросил ее вынуть три бумажки из тех двадцати или около того, что были брошены в урну. Он хотел бы попробовать все три, одну за другой. Молодая женщина, на которой было простое сиреневое платье и белые перчатки, вынула из урны три бумажки, развернула их и прочла вслух первую и вторую тему; когда же она дошла до третьей, то по зале, как рябь, пробежал удивленный шепоток, ибо та гласила: «Красавица в сиреневом платье». Едва заметно улыбаясь, без намека на какое-либо смущение, она бросила бумажку обратно в урну.
Чарский, который на самом деле не имел никакого отношения к теме о Клеопатре, но вмешался в дело только из-за смущения бедной девушки, удивился и обрадовался тому, что на сей раз действительно выбрана его тема. Простота помощницы импровизатора тронула его до глубины сердца. Он недоумевал, где такая красавица могла до сих пор скрываться в Петербурге. Он намеревался по окончании представления перехватить ее, прежде чем она уйдет, с тем извинительным предлогом, что желает поблагодарить ее за оказанное ею участие. Пока итальянец декламировал, Чарский то и дело поглядывал на нее. Взгляд ее был устремлен только на импровизатора. Многие из
Право же, думал он, лицо ее немного полновато, есть, в сущности, даже намек на двойной подбородок, но в целом в нем все так соразмерно, что даже этот недостаток кажется достоинством.
К его разочарованию, импровизация итальянца на тему «Красавица в сиреневом платье» не смогла отдать ей должное; стихи были весьма удачны, но им недоставало тех порывов вдохновения, которыми были отмечены его первые опыты. А в ее сторону он даже ни разу не посмотрел. Начинает уставать, подумал Чарский; то же можно было сказать и о публике, утомленной малопонятным языком и жаждущей более фривольных развлечений. В неистовом плеске и выкриках «Браво!», заставивших импровизатора несколько раз возвращаться на подмостки, было столько же искреннего восторга, сколько и облегчения.
Чарский одним из первых пробился к выходу и стоял там, пока в зале почти никого не осталось; но когда последние несколько человек направились к дверям, стало ясно, что он упустил молодую красавицу. Ему пришлось обойтись разговором со словоохотливой долгоносой старухой, которая подсчитывала выручку. К ним подошел и оранжевоволосый государственный цензор. Когда этот щеголь снова стал рассыпаться в поздравлениях, Чарский отвечал ему вполне дружелюбно, ибо, несмотря ни на что, уважал графа, считая его достойным человеком, у которого «сердце на нужном месте».
Опечаленный исчезновением очаровательной незнакомки, Чарский заставил себя думать о небывалом успехе вечера. Радуясь удачному выступлению импровизатора, он начал предвкушать удовольствия, которые обещали отличный обед, встреча с великолепной танцовщицей-цыганкой, с которой он был накоротке, и перспектива карточного угара. Чарский был не из тех, в ком грусть поселяется надолго.
Импровизатор сидел на стуле в соседней комнате; лицо его осунулось и побелело. Он, однако, повеселел и оживился, когда Чарский показал ему полную тарелку денег. Вскочив на ноги, он выхватил тарелку у Чарского из рук.
– Meraviglioso! Quanto denaro с'е, Signor? [14]
– Достаточно, чтобы вы оставили свой грязный трактир, – сказал Чарский, – и перебрались к Демуту. Упакуйте чемодан, уплатите по счету, а утром я пришлю за вами карету, чтобы забрать вас оттуда.
На лице итальянца проступило выражение досады. Он, заикаясь, стал уверять, что в трактире ему вполне удобно, что там недорого и что он хотел бы тратить на жизнь как можно меньше. Чарский пожал плечами, а затем пригласил его на обед. Итальянец, очевидно, не понимая, что платить Чарский собирается сам, расстроился еще больше и заявил, что он не голоден. Когда же Чарский объяснил, что приглашает его в знак того, как высоко оценил он его замечательное представление, итальянец согласился пойти более чем с готовностью.
14
Великолепно! Сколько здесь, синьор? (ит.).
По пути в ресторан Чарский пытался вовлечь итальянца в беседу о творческом вдохновении, столь наполнявшем его паруса в этот вечер; итальянец же, не обращая внимания на всякие отвлеченности, настаивал на обсуждении того, как лучше заполучить дальнейшие приглашения.
– Они поступят, – сказал Чарский, – на этот счет не беспокойтесь. Слух разлетится подобно лесному пожару, и скоро станет считаться неприличным не побывать хотя бы на одном из ваших представлений.
– В таком случае не думаете ли вы, что в следующий раз мы могли бы запросить больше? Или возникнет опасность зарезать гусыню, несущую золотые яйца? Как вы полагаете, Eccellenza?..