Арарат
Шрифт:
Донна, спокойно переводя взгляд с одного на другого, просто добавила:
– Некоторые из вопросов меня очень разозлили. Но ты, Виктор, красиво с ними разделался.
– Да ну, не такие уж это были крутые вопросы. Это было самое жесткое интервью, которое брали у меня здесь, но я привык к худшему… К людям, у которых задницы вместо лиц… Сегодня все было нормально. Ну, я имею в виду, ваш английский довольно-таки паршивый, да? Вы не всегда понимаете, о чем вас спрашивают, да? И ты медлишь, и они не всегда понимают твой ответ, просто потому, что у тебя плохой английский; ну, не то чтобы плохой, но постоянно меняет направление, да?..
Донна и Григор рассмеялись.
– Потом, конечно, ты слегка показываешь им свой русский темперамент, что они обожают, типа: «Дейв, я не могу отвечать на такую херню», – зыркая при этом, как Иван Грозный; и у корреспонденток
– Полагаю, ты прав, – сказала Донна. – Полагаю, моя дочь завтра на тебя западет.
– Как, она радикалка? Вот черт! – Он скорчил шутливую гримасу. – Ты знаешь, у нас тоже есть феминистки, но их цель состоит главным образом в восстановлении традиционной роли женщины! Я расскажу о них твоей дочери. Они не хотят спускаться в угольные шахты. Хотя, конечно, их загоняют в подполье… – Он отрывисто хохотнул. – Разумеется, они еще и религиозны. Я считаю себя истинным русским феминистом.
Виктор начал было вставать, когда Донна принялась убирать со стола, но Григор строго помотал головой и сказал:
– Это женское дело. У армян этим занимаются только женщины.
Русский не вполне понял, говорит он шутливо или серьезно, а может быть, шутливо-серьезно; но, так или иначе, Донна тоже сказала, что помогать ей не надо.
– Он не шутит, – кивнула она на Григора, натянуто улыбаясь.
Сурков никак не мог разобраться, что у них за отношения. Это разжигало его любопытство, совершенно независимо от принятого наконец решения, что лечь с Донной в постель все-таки стоит. Не сегодня, разумеется, но как-нибудь на днях. Он видел, что Григор нарочито не смотрит на раскачивающиеся бедра Донны, когда она со стопкой тарелок отправилась на кухню. Они вели себя по отношению друг к другу так, словно были больше чем друзья, но меньше чем любовники. Были ли они прежде любовниками, а теперь стали просто друзьями? Или они были друзьями и не могли решить, надо ли им становиться любовниками? Может, Донна хотела, чтобы они оставались друзьями, а Григор – чтобы они стали любовниками? Или же наоборот, хотя это кажется менее вероятным? Сурков терялся в догадках.
Донна вернулась, принеся большое плоское блюдо с крекерами и сыром и кофейник с только что сваренным кофе. Она наполнила их чашки, добавив сливки и сахар, предложила Суркову еще бренди, а он сказал, что хотел бы попробовать ее зеленый шартрез.
Она нашла для него старую пластинку Дюка Эллингтона и спросила, правда ли, что джаз в его стране не столь высокого уровня, как здесь; впрочем, ее больше занимал вопрос, что еще там не столь высокого уровня, какова там жизнь на самом деле. Он предупредил ее, чтобы она особо не обольщалась дружеской перепиской, которую вела с музейными кураторами из Советской Армении, когда в Ереване устраивалась небольшая выставка ее работ. Ей обязательно надо принять их любезное приглашение посетить Союз, но не стоит рисовать себе все в розовом свете. В политическом отношении она была так же невинна, как в сексуальном. Конечно, думал Сурков, это вполне естественно, что у нее довольно благосклонное видение его страны. В конце концов, СССР не был ее традиционным врагом, не украл девять десятых ее земли. Взгляды Григора были столь же наивны. Эти двое были бы рады советской экспансии в этом регионе, и кто мог их за это винить?
Эллингтон прекратился. Сурков встал, чтобы перевернуть пластинку; после этого он нагнулся над своим портфелем. Он вернулся к столу со стопкой бумаги в руке.
– Хочу показать вам кое-что, касающееся моего обожаемого отечества, – сказал он. – Позвольте мне прочесть вам отрывок из моей статьи об английском двойном шпионе Филби, который сейчас живет в Москве. Я предложил ее в «Юность» и вчера получил обратно, отредактированную. – Сурков перевернул пару страниц, затем начал читать, заставляя свой мощный голос понижаться почти до шепота, когда доходил до отрывков, вычеркнутых редакторским карандашом… – «Филби по-прежнему выглядит стопроцентным англичанином, и на протяжении всей нашей беседы его любовь к родной стране, стране Шекспира и Диккенса, была совершенно очевидна. Но он считает, что патриотизм должен уступить другой добродетели, еще более высокой. На первом месте должны быть правда и справедливость, хотя человеку всегда очень трудно преодолеть свои патриотические инстинкты. Даже Пушкин отошел от милосердия, в этом единственном отношении, когда в стихотворении "Клеветникам России" пытался
Существует снимок, который мог бы означать конец карьеры Филби как советского агента: фотография, где он и его товарищ стоят на фоне горы Арарат. Его английским "хозяевам" следовало бы заметить, что их "шпион" находится не на турецкой стороне этой горы, как им представлялось, а на советской! Что заставило его пойти на такой риск, почему он позволил сделать этот снимок? Просто потому, что знал: его "хозяева" – полные профаны в топографии! Так сказал мне Филби.
Что ж, может, оно и так, но я подозреваю, что существует и более интересная причина, скрытая даже от него самого… Арарат – священная гора для всех армян!» – Ну, здесь, – вставил Сурков обычным голосом, – редакторские каракули: «народа Армянской ССР!» – «…Легендарная гавань Ноева ковчега! Арарат, украденный фашистами после множественных геноцидов – и 1915 года, и более ранних… Сегодня крошечная часть древнего Урарту, древней Армении, которая выжила после бесчинств младотурок, является процветающей частью советского содружества республик; однако ее народ не может ни на мгновение забыть о том, что их самая большая святыня находится во враждебной стране под пятою военной диктатуры. "А ты, гора моя святая, ко мне когда-нибудь придешь?" (Геворг Эмин). Больше чем гора – символ справедливости и свободы…
Итак – Филби у Арарата! Разве не мечтал Филби бежать в его чистейшие снега! Белые пики чистейшего снега над солнечной Арменией, ее древний язык, который никогда не исчезнет: "не знать износа каменным подошвам…" Уставший от обмана, разве не стремился он, подобно Мандельштаму в предшествующем поколении, выработать шестое чувство – чувство Арарата? Разве не говорит он этой разоблачительной фотографией: "Если бы вы могли видеть, то увидели бы, на чьей я стороне! Но эти пики ослепляют вас…"» – Русский поэт бросил стопку листов на пол. – Ну вот, как можете видеть, наши редактора разрешают теперь очень многое!
– Не понимаю, – сказала Донна, – почему они выбросили упоминание о военной диктатуре в Турции? Ведь это же не их союзник?
Виктор мрачно усмехнулся:
– Ты так полагала?
Он нагнулся, подобрал свои бумаги и выровнял их.
– Ладно, теперь самое интересное. Я просто пытался таким образом выяснить, правда ли то, о чем сказал мне один мой друг. У него есть любовница, которая закатывает ему сцены, отравляет ему жизнь. Ее мать была актрисой у Мейерхольда, и это чувствуется. Ну и она путается с одним довольно-таки высокопоставленным типом по фамилии Козарский. Он в некотором роде «голубь», и время от времени его тревожит совесть. Он сказал ей, что к концу года в Польше будет введено военное положение. Поляки сделают это сами. «Солидарность» будет сокрушена. Я говорю вам об этом конфиденциально. Никто с этим ничего не поделает, включая вас. Мой друг был приглашен на декабрь в Варшаву, однако его подруга не хотела, чтобы он впутался в какое-нибудь дурное дело, потому-то она и проговорилась. Вот, – он постучал костяшками пальцев по своей рукописи, – подтверждение того, о чем говорил Козарский. Эти долбаные редактора знают, откуда ветер дует.
– Но, Виктор, это же ужасно, – сказала Донна, тревожно прищурившись. Григор, откинувшись назад вместе со стулом и медленно выпуская дым сигары сквозь стиснутые зубы, кивнул в знак согласия.
– Так что вашим дерьмовым радикалам лучше не причитать о Сальвадоре, а позаботиться о Польше, – ворчливо сказал Сурков.
Григор помотал головой:
– Обе страны под угрозой, мой друг.
Они пустились в спор насчет того, какая диктатура таит в себе большее зло – левая или правая. Сурков утверждал, что левая хуже, поскольку ее философия настолько всеобъемлюща и по видимости разумна, что она пожирает и тела, и души.
– Скажите это тем армянам, которых истребили фашисты в пятнадцатом году, – проговорил Григор, упираясь в него тяжелым взглядом. – Эти ублюдки!
Он завел литанию жертвам геноцида, заставив тем самым Суркова кивать и извиняться. Григор настаивал, чтобы Донна показала своему гостю воспоминания о геноциде, написанные ее отцом; но Донна, в замешательстве опустив глаза, сказала, что отец ее очень слабо владел английским и что его почерк почти невозможно разобрать. Ей стало еще больше не по себе от смущения, когда Григор заявил, что у него ничуть не ухудшился сон, когда армянский террорист взорвал какого-то крупного турецкого чиновника.