Арарат
Шрифт:
Ее щеки порозовели, когда он произнес слова «обрывок ткани, от скверны женской порыжелый». Мариям могла себе представить, как он общается со студентами в Ереванском университете. Должно быть, он очень официален и корректен. Он преподавал русскую литературу, потому что – как сейчас он это ей объяснил – предпочитал держать при себе глубочайшую страсть, питаемую им к великим писателям Армении.
Он расхаживал по комнате, и до нее только теперь дошло, что он ждет от нее приглашения сесть. Вспыхнув, она запоздало произнесла нужные слова; он, бормоча что-то благодарственное, уселся на стул возле кровати. На кровати, заправленной в ожидании его прихода, сидела она сама. Они стали говорить о вещах слишком сакральных, чтобы обсуждать
Бабушке Мариям в конце концов удалось добраться до Соединенных Штатов с двумя своими детьми – что было чудом, – но муж ее тоже был убит в Армении. В Массачусетсе она снова вышла замуж – за другого армянина.
Следующее поколение – родители Мариям – тоже были чистокровные армяне. Она разбила эту опоку для армянского литья, выйдя замуж за биржевого маклера ирландско-американского происхождения. Сын ее – американец до мозга костей.
Делясь горестями и чудесами своего происхождения, они стали говорить еще мягче и потянулись друг к другу; они взялись за руки; они смотрели друг на друга, как пики-близнецы Арарата. Казалось вполне естественным, что он передвинулся и уселся рядом с нею на кровать, что в конце концов они заключили друг друга в объятия. Но Ханджиян, который никогда не был женат и почти не имел опыта с женщинами, не знал, радоваться ему или тревожиться, когда она позволила уговорить себя лечь с ним вместе.
Он тщетно пытался расстегнуть пуговицы на ее блузке. Сильно покраснев, она села к нему спиной и сняла с себя блузку и лифчик, а потом и все остальное. Она слышала, как он сражается со своим тесным костюмом. Она не забыла снять контактные линзы, сложив ладонь лодочкой, чтобы принять их. Она думала: если я отключу все мысли, я пройду сквозь это. В ее браке было мало секса, а страсти не было вовсе; несмотря на это, она, конечно, хранила верность мужу. Но вдруг, совершенно неожиданно, ей захотелось стать неверной. Это было как-то связано с чувством, что она приехала на родину, в незнакомую страну… Все вокруг было новым, и она опять стала девственницей.
Она повернулась, улеглась снова, и они обнялись. Они долго целовали и ласкали друг друга; в конце концов он отодвинулся от нее, расстроенный и сгорающий от стыда. Она постаралась утешить его, целуя его в изрезанный морщинами лоб и гладя вьющиеся черные волосы. Он утомлен, говорила она, к тому же они слишком похожи на брата и сестру. В любом случае, у нее не слишком обширный опыт в возбуждении мужчин. Он возражал, говоря, что это бессмыслица: во всем виноват только он один. Он не был святым; у него была связь в Москве, когда он жил там, длившаяся несколько лет. Были две или три женщины здесь, но с ними он встречался не так долго. Такого с ним прежде не случалось. Возможно, причина в том, что она армянка, к тому же замужем.
Что ж, сказала она, это и к лучшему. Он совершенно прав: армянкам надлежит быть верными. Он предложил одеться и пойти посмотреть на Арарат. Она согласилась, но слово «Арарат» внезапно утратило для нее всякое очарование. Оно обратилось в пепел.
– Прости меня, – снова молил он ее; и в его тоне и взгляде она узнала черту, которую часто замечала в самой себе и во многих армянах: наслаждение своей униженностью. Это привело
Она облизнула свои сухие тонкие губы и дребезжащим голосом сказала, что ему не стоит так уж сильно себя винить: каждый из нас – это смесь добра и зла. Даже его бабушка явно была способна на ложь: неужели он на самом деле воображает, что она родила ребенка от армянина после марша через пустыню?.. Тогда Ханджиян, который сидел на краю кровати и застегивал сорочку, повернулся к ней с искаженным злобой лицом, надвинулся и с силой вошел в нее, и она вскрикнула, забирая назад свои жестокие слова… Любая армянка, изнасилованная турком, сводила счеты с жизнью, если только турок не убивал ее прежде… Но Ханджиян, навалившись на нее и продолжая яростно в нее вонзаться, сказал, что это правда, что она права: его собственная реакция доказывает, что это правда… Чувствуя, как некий демон овладевает ею – возможно, при посредстве русского, находившегося за стеной, который тоже ее беспокоил, – она совершенно утратила свою армянскую и новоанглийскую мягкость и выкрикнула:
– Хорошо, это правда! Ты – турецкий ублюдок!..
– А ты – армянская сучка!..
Она схватила его за руку и глубоко вонзилась в нее зубами, высасывая кровь; он громко вскрикнул и стал поносить ее грязными словами по-армянски.
– Да, – сказала она, – теперь-то ты можешь мне вставить, не так ли, ты, мудак, ублюдок турецкий, мать твою!..
После всего, неподвижно лежа в его объятиях, она спросила, нет ли у Нарекаци чего-нибудь такого, что могло бы утешить ее после столь дикой выходки.
– И моей, – сказал он.
– Моей в особенности.
Он немного подумал, потом сказал:
– Вот, самое начало «Скорбных песнопений»:
Душа моя в потоке скорбных жалобшлет знак тебе, всевидящий Господь.Ее томит единое желанье —сжечь плоть мою в огне тоски и горя…– И плоть, и даже грязные слова, – сказала она. – Я никогда их прежде не произносила. Прости меня.
– Все в порядке, – сказал он. – Несмотря на все, что мы делали и говорили, я чувствую себя очень счастливым.
– И я тоже. Это первый случай, когда я испытала страсть.
– Правда? Не со своим мужем?
– Нет. Он всегда занимается со мной любовью так, словно я – это «Уолл-стрит джорнэл». С уважением.
– Почему бы тебе не остаться в Армении?
Ее первым позывом было неистово помотать головой, потому что в мыслях перед ней предстал ее восемнадцатилетний сын. Но потом она сказала:
– Действительно, почему бы и нет?
Но она не дала определенно утвердительного ответа. Более того, притворилась, что ее слова были шуткой. Он заявил, что разочарован, втайне чувствуя облегчение. Сделанное им предложение испугало его самого.