Арарат
Шрифт:
Но он попросил не отвергать его сгоряча, и она обещала, что не будет.
Стало прохладнее. Тяжесть ночи приподнялась. Они вместе приняли душ, со смехом втирая в тела друг друга пенящуюся мыльную воду. Под ее сестринскими руками он, намыленный, достиг сильной эрекции и хотел прямо в душе снова заняться с нею любовью, но она сказала, нет, она хочет увидеть Арарат.
Они поднялись на несколько ступенек, и он подвел ее к окну на лестничной площадке. Сначала она смотрела не туда; но он коснулся ее плеча и указал чуть правее; и у нее перехватило дыхание. Перед ней были две снежные вершины, казавшиеся невещественными над розовыми
Она вернулась в свой номер, а он отправился будить их пьяного друга. Он знал, что если того не разбудили их любовные игры, то стучать в дверь бесполезно, поэтому он просто вошел; там он почти сразу понял, что импровизатор их покинул.
Эпилог
– Это было чудо как хорошо, Сергей, – сказала Ольга сонным голосом. – И совершенно не похоже на то, что ты пишешь. Удивительно! Спасибо тебе.
Всю ночь она не шелохнулась, лежа в постели, ничем не прерывала потока его импровизации – кроме одного раза, когда вышла в туалет.
Розанов поднялся из кресла, зевнул и потянулся, разминая затекшие члены.
– Какой ужасный человек – Сурков.
– Омерзительный! – согласился Розанов, усмехаясь.
– Мне кажется, я догадываюсь, о ком ты думал.
– Правда?
В окно по-прежнему хлестал дождь, хотя ветер за ночь утих. Пора было заняться рассвету, но в комнате по-прежнему было темно, как в яме.
– Все было изумительно согласовано, Сергей. Я заметила только одну крохотную ошибку. Совсем крохотную: дальтоники в основном не отличают зеленый цвет от красного. Так что сиреневое платье должно было быть замечено.
– Я это знаю, – резко сказал Розанов. – Но не знает Чарский.
– А-а, понимаю!
Они молчали, слушая дождь. Розанов, который знал о дальтониках так же мало, как Чарский, глядел на зеленый телефон, едва видимый в темноте, и гадал, прослушивается ли их номер. Он осознавал, что играл в русскую рулетку и непростительным образом вовлек в эту игру других. Даже самый тупой кагэбэшник сразу же поймет, кто скрывается под именем «Козарский». Для него это будет конец: его отправят на Восток, с каторжным эшелоном. Но предательство вкралось в импровизацию помимо воли Розанова, когда он смутно чувствовал только желание, чтобы его выдворили, чтобы его запихнули в самолет, летящий на Запад… В итоге, однако, гораздо более вероятно, что его скорее поощрят за тонко организованный донос, нежели накажут… Возможно, предоставят ему более просторную дачу! Вниз по позвоночнику пробежала дрожь. Единственным его утешением было достоверное знание того, что они не стали бы прослушивать гостиничный номер в Горьком. Ольга не скажет против него ни слова; он был уверен, что все упоминания о Польше она пропустила мимо ушей.
Мышцы его лица и шеи расслабились. Но это означает, что ничего не изменилось, мрачно размышлял он. В жизни под Зеленой Лягушкой были свои преимущества… (С тех пор как известный профессор Зеленин в течение одной ночи исчез из «Большой Советской Энциклопедии», уступив место «зеленой лягушке», Розанов про себя называл Сталина именно так.) Все равно, думал он, как бы мне искупить мое безмозглое преступление, мою вину перед достойным,
Ольга что-то говорила ему, и он был вынужден попросить ее повторить. Это был вопрос об отношении Суркова к женщинам.
– Не забывай, что милый и тихий армянин использовал его в качестве рупора, – ответил он ей. – В качестве козла отпущения для собственного злого воображения. «Ибо воображение сердца мужчины исполнено зла со дней его юности». Это из Библии. Все, что нам в действительности известно о русском поэте, это то, что он напился и – скользнул через грань. Имей они возможность сравнить свои импровизации, как они условились, он бы обязательно победил, чуть ли не на голову превзойдя американку. Он, конечно, заранее знал, что не проиграет.
Занавешенное окно отделилось от остальной комнаты, и обнаженные груди Ольги замерцали в редеющем мраке. Коланский проснулся, подумал он, – военные поднимаются рано – и сейчас вдувает Соне. А эта стерва даже не подумает порадовать его, признав, что было такое дело, и поделившись с ним впечатлениями. Она поддерживает миф, что они с генералом – просто друзья, прекрасно понимая, что он знает, что это миф. Даже предупреждая насчет Польши, она отчасти хотела ему досадить. Когда он начинал верить, что с их связью покончено, ее готовность признать близость с Коланским снова загоняла его в область, граничащую, с одной стороны, с подозрением, а с другой – с уверенностью.
Ладно, подумал он со вздохом, нельзя винить ее одну, есть и моя вина. Какое будущее могу я ей предложить? Я не сумею снова пройти через все это греховное разорение…
Ольга перебила его мысли:
– Жалко, Сергей, что этого нельзя опубликовать. Я понимаю, что тогда кое-что пришлось бы изменить; но это было чудо как хорошо, честное слово.
– Нет, нет. Все уже умерло. Текста этой ночи не существует. Он обратился в камень, как погребенные армянские книги. Исчез, как две рабыни в фонтане Бахчисарайского дворца. Как мошонка Мардиана.
– Надеюсь, исчезло не все. Уверена, я этого никогда не забуду. Это было чудесно, чудесно. Мы встретимся снова, правда? В следующий раз я приеду в Москву. Очень просто: скажу, что мне надо походить по библиотекам.
– Что ж, это было бы прекрасно.
– Иди в постель, хочешь? Люби меня.
Он забрался в узкую постель и поцеловал ее в лоб. Объяснил, что очень устал, и она сказала:
– Ну еще бы, конечно! Я эгоистка, не подумала об этом. Прости меня, пожалуйста.
– К тому же меня немного трясет, – признался он. – Наверное, заразился лихорадкой от Суркова.
Она отогревала его, нежно гладя по спине, и он чувствовал, что ее слепой взгляд устремлен на него. Некоторое время спустя дрожь унялась, но он признался, что ощущает сильное возбуждение и напряженность. Это часто бывает с ним после представления.
– Что бы я могла сделать, чтобы помочь тебе расслабиться? – спросила она.
– Ты уже меня расслабляешь, – ответил он. – Но есть одна штука, которая хорошо мне помогает, хотя она может показаться слишком глупой, ребяческой. У меня в последние годы появилась привычка играть в телеигру рано утром, как только проснусь. Я взял ее с собой. Ты не против, если я подключу ее к телевизору?