Арена
Шрифт:
— Да, — дедушка улыбнулся, выпустил колечко дыма, — твою бабушку. Она ушла от меня, но вовсе не потому, что у нас не срослось, или она полюбила другого, или я пил. Она просто была из странной семьи, феминистской: в её семье все женщины уходили от мужчин, рисовали или открывали кафе; мужчины им почему-то в жизни мешали; мужчины и дети; она ушла и оставила мне твою маму и Вацлава…
— Ты думаешь, я люблю его?
— Не знаю. Я много чего видел, но любовь — это не преступление, так что я не знаток. Но ты беспокоишься о нём, таешь на глазах, как солнце осенью; вдруг тебе рядом с ним станет легче? Вернёшь ему кольцо, и как знать, что случится дальше.
— А если я не вернусь, дедушка? Что ты скажешь маме и Саше?
— Правду. У тебя великие мама и сестра — они поймут, я уверен; они привыкли ко мне, привыкнут и к тебе; Сашу за мужество можно даже выдать потом замуж за премьер-министра.
— А ты, разве ты не будешь скучать?
— Буду. Но что значит дедушка, когда где-то, может быть, без тебя страдает любимый?
Клавдия засмеялась, обняла дедушку, и они проговорили ещё полночи — обо всём.
Утром, за завтраком, дедушка и Мариус обсуждали, как Клавдии пройти в Менильен. «Нужна башня, — говорил Мариус, — маяк, что-нибудь такое, только обязательно старое: только через десять минимум лет, если они их выдерживают, башня и маяк становятся частью Тёмной Башни»; «что такое Тёмная
— Я вспомнил, есть башня, не совсем башня, маяков-то у нас нет почти, чай, не море; а водонапорная, в трёх станциях от нас на электричке, старая-старая, ещё до революции построенная; говорят, даже действует, но ею, конечно, никто не пользуется. Она забитая, но глава поселка — мои знакомый, сможем договориться, открыть… — говорил где-то дедушка.
— Попробуем, — отвечал Мариус. — Клавдия? Клавдия? Вы нас слышите?
— Да, — всё вокруг было прозрачное, солнечное, даже не верилось в чудеса, другие миры, просто хотелось взять купальник и побежать на озеро; пить там на пляже квас, смотреть на рябь, будто не ветер, а Биче Сениэль бежит по воде, святой Каролюс Дюран шагает…
— Клавдия, у вас есть старинная одежда, под старинную? Лукаш сказал, вы увлекаетесь, играете в какие-то игры… Вам нужно надеть; вдруг всё получится, и вы попадёте в Менильен, а там — Средневековье.
— Хорошо, — ответила она, доела пирог — яблочный, с корицей и сливками; поднялась в свою комнату; ролевую одежду она всегда брала с собой: иногда ей нравилось ходить в ней просто так, релакс, как кто-то ходит голышом, в капле духов Шанель; она выбрала не костюм Робина Гуда, не парадную одежду леди Ровены — бордовое бархатное платье, отделанное золотым шнуром и красными камнями, — а то, что называла нарядом служанки; Клавдия сшила его по иллюстрации из «Спящей красавицы», там в такой одежде спала девушка; удивительная была картинка: служанка с кувшином воды — намного красивее самой принцессы; белая рубашка с широким рукавом, синий суконный корсет с чёрным шнуром; чёрно-зелёная юбка и несколько пышных нижних, разноцветных; ни разу его не надевала. Полосатые шерстяные чулки, жарко, наверное, будет… интересно, в Менильене тоже лето? Кожаные туфли с широкими пряжками, на крошечном каблуке — просто из магазина; «такие ирландские, правда?» — сказала она в своё время Вальтеру.
Они приехали на нужную станцию вечером — и всё равно дачники в электричке глазели на Клавдию: карнавал, что ли? С собой Клавдия ничего не взяла, кроме кольца; и прокладок; спрятала под юбки — там был такой хитрый кармашек; и плащ перекинула через руку — тот самый, синий, бархатный, цвета ночи из рассказов Александра Грина. Башня стояла у самого перрона; невысокая, в два этажа всего; красивая; Клавдия подумала: если бы у неё было много свободного времени, она бы завела хобби — фотографировать такие башенки, брошенные, но не снесённые; будто люди чувствуют: почему-то их не нужно сносить — вдруг кто-то сможет попасть из одного мира в другой; вся из красного кирпича, окошки и дверь забиты; наверняка внутри полно грязи, пауков и битого стекла; дедушка ушёл куда-то искать главу посёлка, договариваться; а они с Мариусом ходили туда-сюда по перрону; «надо было семечек взять», — сказала она; «семечек?» — выгнул бровь Мариус; «ну или томик Диккенса…» Дедушка вернулся довольный, с топором и распиской от мэра: разрешаю; рубанул по двери, она поддалась вдруг легко, словно её подтолкнул кто изнутри; они увидели ступеньки, заросшие мхом; «дедушка», — она обернулась; «иди», — сказал дедушка, а глаза его блестели, точно не она, а он сейчас пойдёт на поиски друга; «вот, возьмите», — Мариус дал ей в руки фонарь — неожиданный, тяжёлый, старинный, не фонарь, а целый дом, несут за кольцо, а чтобы зажечь огонь, тоже открывают дверь; провёл по нему ладонью — и внутри запылала свеча; «а если, — сказала она, — а если я никуда не приду, просто поднимусь и спущусь?» «ничего, — ответил Мариус, — что-нибудь ещё придумаем»; и она пошла в башню, ступила на лестницу, настоящую, винтовую; она и вправду оказалась полна стекла, камней, обломков фанеры; и фонарь был совсем не нужен — сквозь доски проникал вечерний свет. Сейчас поднимусь наверх, говорила она себе, и ничего особенного не увижу, постою чуть-чуть, прочитаю пару граффити, потом спущусь; все друг на друга немножко посердятся, как всегда, когда что-то могло случиться, но не случилось; и приедем домой, я переоденусь, приготовлю ужин… Уфф, только бы не навернуться. В башне было всего два этажа, она их прошла в считанные минуты, и то — шла очень медленно, чтобы не наступить на камешек случайный, коварный; стекло хрустело под ирландскими ботинками; «и что?» — сказала она, оглядываясь; вот и пара граффити — чудных для местности: «Когда я хочу прочесть книгу, я её пишу», «Темнее всего в предрассветный час»; что-то же должно было случиться: башня вырасти до небес, у её подножия расцвести поле роз; но ничего не менялось, в башне царила тишина, полная звуков, как дорогая белая ткань — оттенков; Клавдия вздохнула и пошла вниз; толкнула дверь — и тут погас фонарь, и дверь открылась, медленно-медленно, будто не дверь, а ворота замка навстречу торжественному королевскому кортежу; и Клавдия увидела свет, нежный, жёлтый, и аллею, полную старых, высоких деревьев; у них была странная кора — блестящая, словно золотая; Клавдия вышла из башни, под ногами захрустел песок — белый, прозрачный, кристаллики сахара; вот теперь она услышала настоящую тишину — когда ни птиц, ни электричек вдалеке, ни голосов прохожих; а только этот свет; и шуршание листьев — они падали с деревьев, кружились замысловато, коричневые, золотистые, красные; осень, подумала Клавдия, янтарное королевство; если это не рай, то это Менильен, и в Менильене осень.
Башня за её спиной изменилась — здесь она была по-настоящему старой; чёрный камень порос серебристым мхом; в окошках блестела слюда; черепичная чёрная крыша полна листьев не за одну осень; «спасибо», — прошептала Клавдия, коснулась камня рукой — он оказался тёплым; Клавдия закрыла глаза: башня тихо гудела под ладонью, словно была антенной; «может быть, я ещё вернусь», — и пошла по аллее, в золото. Алле я казалась бесконечной; в волосах запутались листья; «наверное, я попала в какое-то переходное место — как дети в «Хрониках Нарнии»: путешествовали между мирами и попадали в странное зелёное озеро, сонное, заколдованное; промежуточная станция»; и вдруг аллея закончилась — открылись поля, такие же бесконечные, как море, если смотреть в жёлтое стёклышко; у Клавдии дух захватило от такой красоты. Здесь никогда не было машин, подумала она, воздух аж звенит от чистоты, словно горный; воздух золотой и лазурный. Ветер пронёсся по травам, точно волны побежали, рябь, и открыли дорогу —
— Кто вы? — спросила она приветливо, в руках у неё было деревянное ведро.
— Меня зовут Клавдия, я ищу работу.
— Работу? А что вы умеете делать?
— Что скажете. Если чего-то не умею, научусь.
Девушка улыбнулась, оглядела Клавдию с ног до головы.
— Вы не из наших мест.
— Как вы догадались?
— У нас юбки других цветов носят. И корсет шнуруют по-другому. Мне нравится, как у вас. Откуда вы, Клавдия? Извините, что спрашиваю, вот Ред вам доверяет…
— Я понимаю. Я оттуда, с востока, мои мама и сестра, — «здесь недавно была война, — подумала Клавдия, — я могу сказать что угодно, и прозвучит правдоподобно», — они… — сглотнула и сказала правду: — Когда-нибудь мы свидимся…
— Понимаю, — кивнула девушка, — простите. Мой брат не вернулся с войны, а он был чуть старше нашего принца. Меня зовут Хлоя. Нам действительно нужна служанка. Мы делаем сыр, вино, так что ещё одна пара рук лишней не будет. Тем более что с каждым днём всё тяжелее: эта осень бесконечная…
— Осень?
— А, вы не из наших краёв. Наша осень длится уже третий год — с тех пор как наш принц Лукаш вернулся из путешествия; искал какую-то принцессу, вернулся совсем больным, чтоб этой принцессе пусто было; одни говорят, околдовали его; другие говорят, что это проделки изгнанника Корнелиса, колдуна-ворона; наш принц должен был стать надеждой новой эпохи, первым королём после войны, а он слёг и не встаёт, ни живой ни мёртвый; никакие отвары, заклятия не помогают. Он вернулся, когда у нас стояла осень; осень так и осталась. Я уже не помню запаха яблонь и роз, — Хлоя вздохнула. — Пойдёмте, познакомлю вас с моей семьёй и со слугами.
У нас прошло только лето, а здесь — три года; Мариус не сказал ничего про осень, хотел, чтобы я увидела сама; наверное, надо было сразу идти в город, в столицу, просить аудиенции у принца; но Клавдия никуда не пошла, осталась жить на хуторе у семьи Эмбарж; Клавдии они понравились: все рыжие и весёлые, звонкоголосые; «эй, ты где?» — кричали они друг Другу из комнаты в комнату; отец, Анжей, его вторая жена, Лисбет, приходившаяся Хлое мачехой, — но у них, вопреки сказкам, были отличные отношения; «мама умерла, когда стоял Мрак, — рассказала Хлоя, — был ещё брат, Эммер, но он погиб, сражаясь за Свет»; Хлоя показала его портрет — хороший, словно фотография: молодой парень, рыжий, конечно, зеленоглазый, красивый, как старинный маленький городок в горах, красовался на холме, улыбался, в руках у него был лук, за спиной — колчан со стрелами; зелёный плащ; «настоящий арчетовец, — подумала Клавдия, — я бы в него влюбилась, точно». «Ты ненавидишь Мрак?» — спросила Клавдия; «нет, — ответила Хлоя, — знаешь, однажды я шла по лесу; я была тогда совсем маленькой, только училась готовить и вышивать; я собирала цветы, самые ароматные, чтобы засушить, положить в подушку и спать хорошо; как вдруг в лесу, на поляне, полной самых красивых цветов — таких синих, тёмных, бархатных, — увидела мальчика; у нас такие не идут на войну, а у Мрака идут — они с детства учатся воевать; он был из них, людей Ночи: весь в чёрном, только воротник и манжеты белые, тонкие руки, ноги, тонкое лицо, неясное, нечёткое, меняющееся под взглядом, словно лунный свет, и серебристые волосы; он был ранен, истекал кровью, умирал, и я увидела, что кровь у него красная, как у меня; он тихонечко стонал, будто ему снился плохой сон, и мял цветы руками, а потом вдруг замолчал, открыл глаза, огромные, чёрные, без дна, поднёс руки к лицу, понюхал их — они были все в соке травы — и сказал, и я поняла, что он увидел меня, знал, что я здесь, — он сказал: «как они прекрасны, в моей стране нет цветов…» Я не могу их ненавидеть, — сказала Хлоя, — хоть они и убили моего брата, и прихватили душу нашего прекрасного принца».
Это была страна легенд, страна историй; место, из которого не уйти. Клавдия поняла, что не уйдёт, даже если никогда не осмелится прийти к Лукашу, и осень будет длиться вечность — всю её жизнь. Она училась готовить: сладкие каши на завтрак, кексы, сбитни, варенье — ягоды и фрукты покупали в других странах Менильена; фаршированных уток и гусей; паштеты и рагу; мыла посуду и полы, носила воду, стирала, гладила, ухаживала за скотиной, доила коров — простые и волшебные вещи. Училась шить и вязать, и даже плести кружева и ткать полотно, заводить тесто, и вести долгие разговоры осенними синими вечерами; Эмбарж не делали разницы между собой и слугами: все садились за стол вместе, все говорили друг другу «ты», помогали друг другу; Хлоя полюбила Клавдию, иногда прибегала к ней ночью, залазила в кровать, рассказывала что-нибудь девичье; а потом они спали в обнимку. Хлоя даже научила Клавдию колдовать; «у меня не получится», — говорила Клавдия; «почему, — не понимала Хлоя, — это же просто, это как счёт и чтение»; и Клавдия действительно заучила несколько заклинаний: чтобы бельё быстрее сохло, чтобы не пошёл или пошёл дождь, подул или не подул ветер, чтобы тесто быстрее поднялось; ну и конечно же, чтобы кожа была нежнее шёлка, глаза блестели, губы и щёки сияли, а руки и ноги не гудели так после целого рабочего дня. И ещё лечебные отвары — это нравилось Клавдии больше всего, только травы тоже были привозные, и Хлоя переживала, что сила не та: вот если собирать их самой, на лугах, приговаривая, напевая…