Арена
Шрифт:
— Прикольно, — она улыбнулась своими серебристыми губами, инопланетянка, Венера, протянула руку: длинные, как струи дождя, пальцы, ногти в стразах: — Лида, — Эдмунд пожал, рука неожиданно оказалась тёплой и мягкой, девчачьей; как кресло в стиле хай-тек — металл, пластик, стекло, — думаешь, сяду и кости переломаю, а оно такое уютное — читать и спать, — это моё настоящее имя, для клиентов я Снежана.
— А, так вы проститутка? — вежливо спросил Эдмунд; он был такой милый, юный, с такой нежной жемчужной кожей, что она не обиделась.
— Ну да; что это у вас из «Красной Мельни»? Горячий шоколад?
— Хотите? — Эдмунд протянул ей свой стакан.
— Не жалко? — прищурилась.
— Здесь
— В «Амбассадор»? — спросила; Кристиан кивнул. — Сволочи, как я их ненавижу, они же все женатые; что с ними всеми, Кристиан? И ненавижу быть Ледяной женщиной; куда лучше в золотом. Я ведь вся в золотом обычно, Эдмунд, такая языческая красавица, жрица солнца; наверное, это у меня кризис жанра… А потом ты куда?
— В «Англетер», там Лиза.
— А, передашь ей привет — наверное, мы не увидимся; я надолго, до утра, у меня там портье знакомый, у него мои вещи есть, я переоденусь и поеду на метро, передашь боссам? Мужик всё равно по карте расплатился уже, а что моё — то моё.
— Передам, — Эдмунд слушал их разговор и представлял, как живёт эта девушка: снимает квартиру с друзьями, двумя голубыми парнями; весёлая, раздражительная, любит кино, набрать попкорна, шоколада, колы, сидеть и смеяться или плакать; душа у неё как свадьба — шумная, яркая, пышная, романтичная и полупьяная; два раза поступала на актёрское, но оба раза срезалась на сочинении — писала какую-нибудь ересь, типа: «Евгений Онегин» — такая скучища, то ли дело Барбара Кортланд или Чак Паланик; с Кристианом они могут часами говорить об актёрах, как-то пять часов проговорили только о Леонардо ДиКаприо — какой он гений; в «Полном затмении» переходит грани реальности и мыслимого; а любимый её актёр — Венсан Винсент — «как жаль, что он умер, — приговаривала она, — я никогда с ним не поцелуюсь»; комната у неё полна живых цветов — целая оранжерея, это её увлечение — цветы; даже на кровати рассада; «не стану актрисой, — говорит она, — невелика беда: стану садовником»; а то, что она работает проституткой, — это всё от этой страсти к актёрству: от них требуют играть — девушку Бонда, Мессалину, Снегурочку вот…
Они высадили её на огромной площади, летом полной фонтанов, а сейчас — ледяных горок и фигур из снега: Деда Мороза, саней и оленей, домиков с узорными окошками; люди в них фотографировались; «желаю счастья в личной жизни, Пух», — сказала на прощание Эдмунду Лида; Кристиан развернулся и пересёк площадь — «Англетер» и «Амбассадор» смотрели друг другу в глаза; только он остановился, как дверь открылась, и рядом с Эдмундом села ещё одна девушка — запах от неё шёл дивный — роз, иланг-иланга; словно она принимала ванну с маслами и лепестками, как Клеопатра; у Эдмунда закружилась голова — так она была хороша, ослепительна просто; как огонь, внезапно вспыхнувший в темноте, — обычная спичка, а будто новая звезда; рыжая, пышная, плечи в веснушках, глаза зелёные, брови и ресницы пушистые, чёрные, будто птицы; губы пунцовые, как у героев Энн Райе; ведьма, настоящая, булгаковская; «привет, — сказала она Кристиану, — а это кто?»
— Я Эдмунд, — с готовностью отозвался мальчик. — Я пассажир. Хотите глинтвейна?
— Я Лиза, — девушка улыбнулась, взяла термос, пальто зимнее, красное, длинное, приталенное, раскрылось, теперь только он увидел, как она выглядит, — дурацки, — засмеялась она, — не смотри, — в красных чулках, сапожках, вышитых красным бисером; красные прозрачные лифчик и трусики оторочены белым мехом; и колпак дедморозовский в руке. — Пассажир?
— Он бы замёрз на улице иначе; за ним не приехала его машина, и он бродил по городу
— Сжалилась, конечно, даже если бы он был в пальто и шарфе, — засмеялась Лиза; она была совсем другая, и при этом такая же — усталая немного, но не грустная. — Он так хорош!
— Этого, прости, не заметил, — Кристиан вёл машину легко, и говорил легко, словно в гостиной — ничего не значащий разговор; «он может говорить и так, и по-настоящему — жалеть, утешать, смешить, — подумал Эдмунд — он самый лучший друг на свете».
— Ну, тебе и не надо, — Лиза отпила глинтвейна, вернула термос Эдмунду. — А теперь извини, Эдмунд, отвернись, пожалуйста, мне нужно переодеться. А пока можешь рассказать про себя. Какая такая машина за тобой не приехала?
— Опекунов, — сказал Эдмунд; он послушно отвернулся к окну, подышал на стекло, нарисовал на нём сердечко и в нём букву «Г», — вернее, она приехала, но я был наказан; я учусь в военной академии, и нас там обожают наказывать…
— Ставить коленками на горох? — спросила Лиза; она смешно шумно пыхтела, еле слышно материлась, не пролазя во что-то, трещала ткань, запахло тальком.
— Ну да, что-то в этом роде. Я в итоге вышел из академии в десять часов только; и побрёл куда глаза глядят — по улицам, в магазин игрушек, в парк… А потом меня подобрал Кристиан.
— А я изображала Деда Мороза среди толпы потных мужиков — дарила им подарки из мешка: ключи от новой машины начальнику и батареи крутого спиртного в коробках золотых — одно охранное агентство так празднует Новый год; а сейчас я буду зваться Лилит и буду всех пороть; как я вам, мальчики? — Эдмунд повернулся: Лиза оказалась закована под горло, как рыцарь, — открыто только лицо; в красный латекс, обтягивающий, как мокрое; перчатки, сапоги; «здорово», — еле вымолвил он; она была словно сам дьявол; улыбнулась, накрасила через плечо Кристиана в зеркало губы, абсолютно так же, как Лида, накинула пальто, выскочила на мороз, «пока»; она учится на повара-кондитера, хочет своё кафе, копит деньги; мужчины для неё — ничто, окружающее, необходимое, неизбежное, как ступеньки, запах кофе, тетради; она смелая и дерзкая, её никто никогда не сможет шантажировать; дома у неё — картины младшего брата; он художник, пейзажист, хороший, юный, красивый; учится в Северной академии живописи, — пшеничные поля, залитые солнцем — берёзовый лес, луга, ручей, всё прозрачное, прописанное ювелирно; Лиза постоянно даёт ему денег, любит его; и ещё у неё рыжая кошка, ждёт котят, и все котята уже заочно разобраны — знакомыми и даже клиентами; «вам не нужен котёнок?» — спокойно спрашивала она после секса; «почему бы и нет?» — отвечал мужчина, улыбался, давал телефон.
— Есть хочешь? — спросил Кристиан. — У меня сейчас перерыв, все девушки заняты — можно пока поехать в «Красную Мельню», заказать фри и рыбу в овощах или котлету «Медвежья лапа», ел такую? Из свинины и свиной печени, с оливками; и что-нибудь на десерт: мороженое с джемом и тёртым шоколадом или кусок черничного пирога со сливками; там простая еда, для портовых рабочих и студентов-художников; переживёшь?
— Не знаю, но звучит здорово — еда для художников; а горячий шоколад ещё раз можно будет заказать?
— Конечно.
— Только… только у меня нет денег. Я типа очень богатый, но у меня нет с собой денег.
— Ничего страшного, я же уже сказал, что в состоянии прокормить и себя, и тебя.
— Кристиан, а это и есть твоя работа — возить девушек?
— Ну да. Обычно работы больше, и я не подбираю одиноких замёрзших, потому что некогда; просто сегодня Рождество — люди в основном с семьями, а не с проститутками.
— А почему бы тебе просто не устроиться шофёром? Лимузины водить…