Аргидава
Шрифт:
Появились и другие гости – две пары супругов: тихие, стеснительные, какие-то незаметные, линялые.
В суете все стыдливо рассаживались за пышно, по-царски накрытым столом. Сашка, отодвигая стулья, думал: «Это надо же, чтобы на семейное торжество некого было пригласить. Зазвал чужих ему людей. Урод…» – вяло размышлял он, рассаживая гостей. Маша с удивлением разглядывала разложенные как в музее, строго по этикету, невиданные, зеленого цвета с гранением бокалы, рюмки, салфетки льняные в кольцах того же металла, что и ножки у бокалов и рюмок, тщательно начищенное, явно несовременное, явно антикварное добротное столовое серебро у тоже непростых фарфоровых тарелок на подтарельниках. Игнат пихнул Машу ногой
На праздничный обед чуть запоздали какие-то две или три одинаковые, похожие друг на дружку женщины, «кадровички», как шепнул Сашка. С одинаковыми прическами, оживленные, они с готовностью принялись звонко хохотать и охотно выпивать. Был еще приземистый угрюмый дядечка, то ли корнеевский шофер, то ли какой-то верный своему хозяину служака-подчиненный, настолько незаметный, что после ни Маша, ни Игнат не смогли вспомнить его лица. Корнеев называл его как-то странно, то ли Клей, то ли Пэвэа. Тот сидел на уголке, крохотные икорные корзинки и хлеб доставал с помощью вилки. Ел жадно, уткнувшись глазами в стол, руку с вилкой держал на колене. Ножи остались лежать у его тарелок, как и лежали.
Когда рассаживались за столом, именинник подошел к Варерику, усевшемуся напротив Маши, тыркнул его в спину, и тот, не спрашивая ни о чем, послушно и быстренько передвинулся на соседний пустой стул по левую руку от хозяина, а с другой стороны Корнеев усадил Сашку-племянника. Тетя Катя же выполняла свои обязанности – приносила, подавала, уносила, меняла, бегала из кухни в комнату. Под фартуком было надето нарядное светлое платье, да и причесалась в парикмахерской по случаю торжества, вставив в прическу пошлый искусственный цветок.
Маша, смутившись под малопонятным скользким, тяжелым взглядом Корнеева, опустила голову и стала внимательно разглядывать вилку, вспоминая, как однажды зимой, сидя с Мирочкой в одном кресле у нее дома, когда в районе погас свет, они вдвоем при свече разглядывали в лупу клеймо с бегущим страусом, подробную, тщательную маркировку на обратной стороне маленькой десертной двузубой вилочки – голову волка в огне – и гравировку – мелкую, тонкую, изящную копию подписи владельца.
– Нравится? – утробным хриплым голосом спросил именинник, повеселевший после первого же тоста, произнесенного им же.
Маша пожала плечами, не подымая глаз.
– Вы, молодежь, ничего в этом не понимаете. Не такая это старина, конечно, так… конец девятнадцатого века, зато подлинность, сила, мощь настоящего серебра! Берешь в руки – любая трапеза становится пиршеством богов. Посмотрите-посмотрите, – Корнеев ножом указывал Маше через стол на вилку в ее руке, – там стоит лотовое пробирное клеймо Австро-Венгрии. Выполнено из серебра тринадцать лотов, а это, смею вам сказать, барышня, восемьсот двенадцатая метрическая проба. – Корнеев стремительно пьянел. – Мне по случаю и очень недорого достался весь набор. Не хватает только…
– …двух десертных вилочек. – Маша подняла голову и твердо посмотрела в безобразные выпуклые, с кровавыми прожилками глаза Корнеева. – Извините, нам пора. Я вообще совершенно не могу понять, – бормотала она, – как мы сюда попали. В этот дом. К этому вот столу. К этим вот вилкам. Пойдем, Игнат.
Маша резко выскочила из-за стола, стащила с гнутой спинки стула свой вязаный жакетик и, взмахнув им, чуть не спихнула на пол драгоценную фарфоровую фруктовницу. Та, на витой ножке в виде танцующей девушки-пастушки, прокрутилась на углу стола и, растеряв в своем диком фуэте виноградные гроздья, все-таки удержалась. Корнеев взвизгнул и беспомощно протянул к фруктовнице руки. Маша вылетела из квартиры. Следом, на ходу укладывая
– Ну зачем ты? Не могла промолчать?
– Он их украл. Он эти приборы украл. – Маша еле сдерживалась, чтобы не разреветься, ее знобило и трясло как при температуре, сводило зубы и сильно тошнило.
– У кого? – опешил Игнат.
– Он украл их у Миркиной семьи.
Дядя Миша, Миркин отец, рассказывал, что его прадед, один из главных поставщиков Дунайского пароходства, держал буфет в Измаиле. Это был такой респектабельный буфет, куда там всяким ресторациям, и не сравнится, рассказывал дядя Миша. Считалось неприличным заходить туда дамам без перчаток и шляп, офицерам – одетым не по форме. Прадед поставлял на все суда Дунайского пароходства свежайшие продукты. Его знали в Измаиле, его чрезвычайно уважали и любили. Он, человек без образования, много трудился, был порядочен, честен, заслужил безупречную репутацию для своей фамилии на долгие годы и сумел прожить насыщенную событиями, встречами, новыми знакомствами и трудом счастливую жизнь. Любящая жена, прабабушка дяди Миши, семеро красавцев-мальчиков – все учились в университетах: в Одессе, в Черновицах, во Львове, в Киеве и даже в Вене. На праздники мальчики съезжались к родителям в Измаил, умные, красивые, надежные, владеющие несметным количеством языков, смешливые – гордость и радость, – родители не могли налюбоваться.
– Это самое серебро принадлежало ему, прадеду Миркиного отца. А та легкая, изящная гравировка – это его личная подпись, – стуча зубами от озноба, кутаясь в Игнатов пиджак поверх своего жакетика, продолжала Маша.
Много чего оставил Мирочкин прапрадед в наследство своим потомкам, а в частности налаженное, стабильное фамильное дело. Но в Бессарабию пришли Советы. И семья распалась. Кто-то бежал в Австрию, кто-то – в Румынию, а самый старший из сыновей – дед дяди Миши, который продолжил дело своего отца, – был арестован. Все его имущество конфисковали. Усадьба, счастливый дом, построенный и призванный хранить и собирать по праздникам всю счастливую разросшуюся фамилию, был разворован. Сначала там были какие-то учреждения, потом вроде бы школа, потом типография… Гопота регулярно била там окна.
– А потому что этой… Этим… Им бы лишь все разбить, разрушить, не ими созданное! А когда они… эти… разбивают одно стекло в доме и не вставляют – это все! конец! – можно прощаться с домом. Знаешь, есть закон такой? Знаешь? Короче, эти приборы, это столовое серебро – единственное, что сохранилось с тех пор. Их сберегла Миркина бабушка, мама дяди Миши. Даже в войну ее семья не тронула из набора ни одного предмета, как будто в этой коробке сохранилась та самая добрая слава и память об основателе рода.
– Маха, миленькая, успокойся. Они могли попасть на аукцион. Или в комиссионку. Сколько времени прошло! Война была. Да мало ли…
– Да что ты знаешь! Миркины родственники чуть ли не первыми в стране подали на выезд в Израиль. И вот тогда ночью к дяде Мише пришли с обыском. Кто были эти люди, Мирочкин отец догадывался. Они искали переписку с Израилем, сионистскую пропагандистскую литературу. А забрали коробку со столовым серебром. Там не хватало всего двух вилочек. Мы с Мирочкой рассматривали их вечером, играли с ними и забыли положить в коробку на место. Они остались в расположенной в углу Миркиной и Раюниной комнате, остались в «кукольном месте» за пианино, где пировали наши куклы у стола из кубиков с пластмассовой «посудкой»… Те две десертные вилочки остались в кармане фартучка-слюнявчика у пришедшего в гости к нашим куклам Раюниного старого зайца… Корнеев присвоил эту коробку с серебром, еще не донеся до кабинета. Он ее присвоил, как только увидел. Он, по-видимому, из тех, кто присваивает безнаказанно. Берет как свое.