Аргидава
Шрифт:
– Чего это? Праздник, что ли, какой? Грехи идешь замаливать? – сипло кашляя, рассмеялся Корнеев.
Та, зардевшись, призналась, что очень хочется ей, что сегодня батюшка собирает сход, что будет потом служить всенощную. В тот храм, что рядом с крепостью. И «афганцы» его приедут. Будут молиться смиренно, чтобы храм, значит, сберечь для людей, а то ведь под музей или что отнять хотят…
– Что?! – бахнув стаканом по столу, взревел Корнеев.
– Но если нельзя, я не… я не пойду… зачем мне… Там ведь «афганцы» и весь город придет… – бормотала
– Иди, – вдруг успокоился и присмирел Корнеев. – Иди, Катерина. Что это я… Конечно, иди. На вот тебе за старания. Премия это. Поняла?
– А как же. Поняла, поняла, Лексейсаныч.
Катерина цапнула купюру, быстро, ловко, по-крысиному сунула ее себе в вырез платья и пошла спиной к выходу из комнаты, не сводя глаз с Корнеева, на ходу снимая фартук.
– Значит, отец Васыль… Значит, так… – Корнеев выдвинул нижнюю челюсть и нашарил телефон: – Бустилат, оденься по-человечески, в храм пойдешь. В какой-какой… У крепости. Спросишь там батюшку кое о чем. И пешком иди. Чтобы машина там не маячила. Имей в виду, на всю ночь идешь. Ко мне зайди сначала на пару минут.
Корнеев повеселел и налил себе еще один стакан яркого, солнечного «Бейлиса», желтенького вкусненького ликерчика, ликерушки.
В десять часов утра, после того как следственно-оперативная группа прибыла по вызову «скорой помощи», появился и Корнеев. Он принялся обходить все помещения храма. И, забравшись по ступенькам чуть ли не на самую колокольню, он увидел незаметную дверь, откуда слышны были голоса.
– Здравствуйте, молодые люди, – приветливо поздоровался Корнеев, как будто никогда и не встречался с этой парой. – А вы что тут делаете?!
– Здравствуйте, – настороженно отозвалась Маша, закутанная в сотни одежек. – А нам отец Васыль разрешил, – предупреждая дальнейшие расспросы, добавила она, сначала узнав голос, а затем разглядев и самого коллекционера Корнеева.
Игнат, тоже одетый тепло, не по сезону, промолчал. На столике у окошка перед юношей лежала старая тетрадь, а девушка записывала старательно что-то под его диктовку.
– Вам придется отсюда уйти на время, – спокойно, даже тепло, стоя в дверном проеме, придерживая ручку двери на тугой пружине, сказал Корнеев, – в храме случилась трагедия. Все должны покинуть помещение.
– Трагедия? Какая трагедия?
– Умер отец Васыль.
– Как умер?! – Машка ахнула и плюхнулась на тот стул, с которого только что поднялась, и уставилась на Корнеева, его не видя. – Он ведь только что всенощную отслужил. Мы у него ключ взяли. Как это умер?!
– От сердечного приступа. Не с его сердцем всенощные служить, – без тени сочувствия отозвался Корнеев. – Вам придется уйти, – жестко повторил он, – все оставьте как есть. Ничего с собой не берите. Придется вам показать вашу сумку, барышня, – вполне доброжелательно обратился Корнеев к Маше.
– Как же умер?! Как?! Он же два часа назад… в восемь утра… еще жизнерадостный был, говорил, что ни
Пока Корнеев копался в сумке, Игнат помог оторопелой Маше снять куртку и размотать матушкин теплый платок. Корнеев, ничего нужного не найдя, вернул Маше сумку.
– До свиданья, молодые люди. Внизу вас опросят и отпустят домой.
– Как это «опросят»? Зачем? – возмутилась Маша.
Игнат, придерживая ее за плечи, спокойно сказал:
– Надо, Машенька, значит, надо.
После ответов на какие-то формальные вопросы Игнат и Маша, подавленные страшной этой трагической новостью и униженные обыском и допросом, вышли из храма, спустились к осадной башне, стоящей в двухстах метрах от крепости, откуда было видно и саму крепость, и мост, и храм, и уселись на большие камни – развалины башни.
– Кто же это? Как же так? – всхлипывала Машка. – Надо к матушке бежать. Побыть с ней. Пойдем?
Игнат обнял Машу за плечи:
– Там с ней рядом наверняка близкие люди, успокойся. Позже пойдем.
– А этот! Вор! Расшифровку предпоследней тетради забрал! – расстроенно посетовала Маша. – Сейчас кабинет опечатают, а там книги и тетради все…
– Ну, допустим, не все…
Машка уставилась на Игната, ожидая продолжения. А он похлопал себя по животу. Звук был довольно звонкий, как если бы хлопать по столу, накрытому клеенкой.
– Тетрадь? Как ты ухитрился?
– Ты так долго возилась с пуговицами старой куртки отца Васыля, а я так галантно с тебя ее снимал, что этому гэбисту надоело, он вообще еле терпел и не мог дождаться, чтобы мы покинули кабинет, стоял и ногами перебирал. Он ведь даже не спустился за нами вниз. Наверняка кинулся дневники смотреть.
– Украдет. Как вилки Мирочкины…
– И не сомневаюсь. Я же его еще со студенческих лет помню. Когда он приезжал в универ, Сашка сразу сникал. Вурдалак он, этот Корнеев, Машка. Бездушный. Бессовестный. Сашка однажды признался, что рядом с этим чуваком температура воздуха ниже, чем вокруг. Говорил, что, в машине если ехать, никакого кондиционера не нужно. А в его комнате – вообще холодильник. И еще… Он просил тебе не говорить, но сейчас, я думаю, можно. Только ты себя не вини. Сашка, наоборот, тебе благодарен, что хоть кто-то сказал его дядьке правду.
– Ну говори уже!
– После того злополучного дня рождения, когда ты… Когда мы… Ну, вилочки помнишь? Короче, Корнеев его избил. Саша несколько дней лежал.
– Это я виновата… – всплеснула руками Машка. – И отец Васыль умер! Господи, ну что это?! – беспомощно смотрела она на Игната.
– Вот я думаю, что гэбисту сейчас в храме делать? Говорит, что у отца Васыля не выдержало сердце. Умер своей смертью. Зачем тогда Корнеев тут? Что в таком случае он тут делает? Хотя одна версия есть.