Аргонавты
Шрифт:
Нефела невесело рассмеялась, но горе был ее смех:
Ты хочешь меня убедить, что то чувство, которое ты во мне пробудил,- лишь моя плата за привязанность бога к предавшей Олимп нимфе?
Зачем ты разделяешь нас? Что тебе проку выискивать ответы, которым ты все равно не поверишь?
Ты о чем, Гермес? Все твое существо вовсе не хочет меня понимать. Ты, как свойственно многим, лишь пытаешься в моих словах найти подтверждение своим убеждениям и верованиям. Тебе хочется вечной любви - я же в нее не верю! Однако тебе желательней, чтобы я солгал, но все-таки оказаться правой.
Но
Я лучше понимаю тебя, нимфа! Ты разрываешься между придуманным людьми долгом и своим стремлением к вечной радости. Наслаждения - вот действительная ценность. Все остальное придумали люди, чтобы привязать к себе тех, кому бы, на самом деле, хотелось бы стать паутинкой, несомой ветром.
Нефела надолго задумалась. А перед внутренним взором мелькали цветные воспоминания ранней юности нимфы. В одном Гермес, несомненно, прав: радость, как ни старайся, не сможет жить в теснине человеческих долгов и обязательств.
Гермес обнял Нефелу. Его дыхание обжигало, а слова, порочные, недостойные,- обдавали сладостью свободы и воли.
Прекрасная нимфа,- продолжил Гермес,- ты сама еще не осознала, сколь нелепа была твоя затея изначально. Любопытство, а не любовь - вот движущий миром принцип.
Я не хочу тебя слушать,- прошептала Нефела.-- Сердцем я чувствую: твои слова - лживый мед, но разум не находит доводов, чтобы доказать тебе, как ты не прав!
Гермес показал на восток. Буря утихла. Дождь истончился, превратившись в серую сеть.
Посмотри!
Скоро рассвет?
Да, рассвет, но ты его не увидишь: деревья, жилища, хлопоты по хозяйству - все это заслонит от тебя восход светила! А закаты? Я помню, ты любишь закаты. Ты можешь сказать, когда ты обращала внимание на небо в последний раз?
Нефела промолчала. А память, услужливая память перенесла нимфу в обдуваемый ветрами дворец. Нефела прикрыла веки. И снова, как когда-то давно, в другой жизни или ином измерении, пред ней выросли горы. Один из кряжей, необычной формы и возвышавшийся над прочими, сверкал рубином, играл красками, переливался. Сквозь прозрачный воздух гор Нефела вглядывалась в дальние горизонты - ее душа рвалась в эти просторы, где все столь гармонично, где нет места суетности и суете.
Гермес живо откликнулся:
Ты видишь? Идем же, нимфа! Ты сможешь уже сегодняшним вечером увидеть любимый закат!
Нефела более не колебалась. Она подала богу обе руки, вложив в крепкие ладони свои хрупкие кисти:
Да, Гермес! Я согласна! Я готова поверить всему, чему ты захочешь меня научить. Я буду с тобой до тех пор,- Нефела замешкалась в выборе слова,- пока ты, о Гермес, мне не наскучишь!
Бог расхохотался:
Вот теперь я узнаю свою милую нимфу, вся прелесть которой - в ее непостоянстве и легкомыслии!
Свечение, ставшее с первой погасшей звездой чуть различимым, совсем погасло. Опочивальня царицы Нефелы погрузилась в сумеречный полумрак.
Разметанная постель царицы давно остыла, но складки покрывала еще сохраняли очертания нимфы.
Гермес и Нефела, замерев лицом друг к другу, вдруг утратили краски. Их силуэты стали прозрачны. Потом невидимы. И лишь две струйки
Никто, ни Нефела, ни Гермес, не приметили маленькой фигурки, что прижалась лицом к решетке окна опочивальни Нефелы. Ребенок в ужасе следил за туманом в саду. Мальчик проснулся давно, разбуженный шумом пира. Любопытство выгнало ребенка из нагретой постельки. Мальчик зашлепал ногами по холодному коридору расспросить у матери, что значит услышанный смех, пение и шум из той части дворца, что обычно стояла закрытой.
Но голос матери, беседовавшей с кем-то невидимым, приковал мальчика к стене. Он сжался в комок, холодея от ужаса и сквозняка.
Ребенок зяб. Ему было страшно и холодно. Но Фрике не плакал. Это был странный ребенок, со дня своего рождения поражавший окружающих слишком сосредоточенным взглядом сумрачных глаз.
Я боюсь его!-думала Нефела, пытаясь прочитать, что таится во всепонимающем взоре мальчика.
Афамант же откровенно гордился сыном:
Фрике, даже разбившись в кровь, даже в обиде, не скулит и не плачет! Он станет героем!
Не плакал Фрике и сейчас. Он был единственным, кто видел, как Нефела растворилась и облаком проплыла над садом.
Но он, дрожа губенками, мать не окликнул, всем сердцем, не разумом протестуя против совершенного предательства. И даже никогда более не вспоминал об оставившей его с сестрой нимфе.
И теперь, когда над ним и Геллой, возлюбленной сестрой, нависла смерть, не к матери-защитнице были обращены мольбы мальчика, замершего на склоне у священного древа теребинта. И не за себя просил Фрике богов.
Светлый Олимп! Что тебе в жертве, принесенной не от чистого сердца? Пощадите, боги, сестру мою, Геллу! Она мала и неразумна - она не заслужила страданий и смерти. Тем паче, мачехе Ино нужна лишь моя жизнь! Так возьмите ее, боги, но оставьте жизнь той, кто еще может расти и радоваться многие годы! В мире ведь все совершенно: весной росток пробивается сквозь почву, наливается силой летом. И лишь осенью - иссякают и гибнут его жизненные соки. Почему ж к ничтожному ростку ты, о Олимп, более справедлив, чем к малому росточку человека?
Но молчат небеса. Лишь мерцают далекие звезды. И чудится подростку, что это они ехидно смеются Фриксу в лицо:
А все твоя мать, Фрике, легкодумная нимфа Нефела! Не оставь она Афаманта, не женился бы царь на Ино! Не привел к своим детям мачеху!
Это отец бросил Нефелу!
– погрозил подросток небесам сжатыми кулаками, даже один на один сам с собой не рискуя высказать тщательно скрываемую правду.
Царь Афамант скорее бы умер, чем признался, что то легкодумная Нефела покинула его и малолетних детей, как-то летним вечером выйдя на террасу и протянув руки к небу - более Нефелу-тучу никто не видел в человеческом облике. Афамант праздновал свою кручину. Еще пышнее пиры, еще богаче и великолепнее дары и жертвоприношения богам.