Аргонавты
Шрифт:
Окружающие только диву давались, с чего бы царь Афамант так весел и буен.
Невдомек простофиле: чем сильнее тоска на сердце, чем больнее раскаленные клещи рвут и терзают сердце, тем раскованней человек, в смехе находя замену рыданьям.
Тут же во дворец к Афаманту, словно бабочки, привлеченные сладким нектаром, слетелись друзья, приятели, знакомые и малознакомые люди.
Журчит посреди дворцовой залы фонтан, разбрасывая мятущиеся отблески цвета. Разбивается тугая струя о мраморную глубокую чашу без дна: сколь не трудись, не наполнится
Пиршество на сегодняшний вечер угасло, словно свеча, догорев до конца. Гости, полупьяные и сонные, вяло внимали перебору кифары. Лишь царь Афамант весело сверкает очами.
Эй, певец! Хватит наводить тоску!
– крикнул Афамант, потягивая затекшие члены.- Пусть вперед выступит поэт! Эй, поэт, где ты?
– призвал царь, оглядывая опухшие от неумных возлияний и яств лица.
Тотчас из темного угла отделился человек. Менее всего в его облике было того, что могло б хоть смутно указать на его каждодневное занятие. Но Афамант был доволен виршами, угодливо восславляющими его добродетели и могущество.
Поэт по прозвищу Павлидий с готовностью предстал пред светлые очи царя.
Слушаю тебя, пресветлый царь!
– начал, было, Павлидий.
Афамант сверкнул яростным взором. Метнувшись, ухватил поэта за ворот одеяния и как следует встряхнул.
Ты, ничтожный! Это я тебя кормлю и столько тебе плачу, что можно скупить за эти деньги не одно царство - и только за то, что ты готов меня послушать? Вижу я, что ленив и нерасторопен ты, Павлидий.
Сотрапезники царя рассмеялись. Цену комедии, которую разыгрывал сейчас Афамант, знали немногие, только из самых близких к царю.
Павлидий тоже знал, что в непритворном гневе царя угроз не таится. Он пал на колени, заламывая руки, меж тем как Афамант достал длинный кинжал с узким и длинным клинком, явно вознамерившись перерезать противнику горло.
О, ослепляющий!
– взвыл, как недорезанный боров, поэт,- я ночи не сплю, думая над самым достоверным словом, которое легло бы в рифму, не нарушив гармонию стиха о тебе, великий царь!
Тартар побери твои рифмы - они годятся для непристойной песенки среди мореходов!
– рявкнул Афамант, поигрывая кинжалом.
Царь, исподволь следя за окружающими, был доволен. Сцена вызвала испуг и затаенный шепот, тут же умолкший, словно по росистой траве мазнуло влажным ветром: и все замерло, насторожившись в испуге.
Чем же тебе не угодны мои рифмы, о царь?
– продолжал вопить Павлидий, заламывая руки и не подымаясь с колен.
Да тем и неугодны, что никуда не годны!
И подмигнул Павлидию. Вечеринка, не подогретая страхом или любопытством, неизбежно превращается в тоскливо выброшенное время. Теперь же гости, испуганные возможной кровавой развязкой, по меньшей мере, наполовину протрезвели.
На самом деле Афамант ценил Павлидия и любил его стихи. Нет-нет, но порой вдохновенные строки, родившись в объемном чреве, как шутил Афамант, Павлидия, обладали неизъяснимой прелестью.
И как это
– дивился Афамант, пробуя на вкус ту или иную рифму.
Каждому свое боги отмерят при рождении,- хмуро бурчал Павлидий, когда они вдвоем с царем наедине опустошали амфору-другую со сладким вином.- Тебе боги присудили быть царем - мне поэтом.
Но почему,- жадно допытывался Афамант,- почему нельзя, к примеру, сегодня быть поэтом, завтра царем, а послезавтра пастушком, что гоняется по лугу за прелестной юной нимфой?
За нимфой ты, о царь, уже бегал!
– на что возражал ехидный поэт, и лишь ему сходило с рук нескромное напоминание о сбежавшей жене царя.
Среди приближенных и в народе лишь шушукались:
Виданное ли дело: нимфе жить среди людей! И с самого начала было ясней ясного, что не кончится добром привязанность царя к туче!
Что такое Нефела?-продолжал судачить народ.- Вот глянь на небо: стадами или причудливыми чудовищами плывут в синеве белые громады. А подойдет час, прольется небо благодатным дождем - и истаяла туча, словно никогда и не было!
Не скажите,- продолжали третьи, с тоской поглядывая на суетных жен и девиц, что весь день готовы наряжаться, да пилить мужа или отца,- нимфа, по крайней мере, так погружена в самое себя, что ей недосуг думать о чем-то земном и обыденном!
Вот она и уплыла, бросив двоих малолетних деток!
– зло подзуживали иные.
Разговоры, что пыль: сколько не занавешивай пологом вход, а, день-другой, уже просочилась, тонким слоем покрывает стены, пол, утварь. Доходили слухи и до Афаманта - но лишь пышнее празднества во дворце. Лучшие девушки царства, согнанные из дворцов и лачуг, услаждают ненасытную тоску великого царя и его приближенных.
Забудется царь: на спортивном турнире, где ловкие юноши горделиво показывают свою силу и мужество, на охоте, когда скачет наездник за собачьей сворой, догоняя мелькнувшую сквозь зелень ветвей дичь, в пении старика с кифарой, что диву даешься: как эти скрюченные пальцы могут извлекать столь божественные звуки,- но вдруг вздрогнет, окаменеет Афамант, и не милы ему увеселения. Тогда призовет царь близнецов, смотрит на сына и дочь, выискивая в невинных мордочках черты легкомысленной его жены. Но изменчивы тучи, их постоянство - лишь постоянство ветра, что дует в любом направлении - и нет выхода из лабиринта потери.
О, царь!
– Павлидий робко напомнил о своем присутствии.
Ему, как близкому другу Афаманта, было ведомо, что прячет царь за задумчивой тенью, павшей на чело Афаманта.
Да-да,- как сквозь сон пробормотал царь, отпуская мановением руки поэта,- поди, сочини что- нибудь об изменчивости и постоянстве вещей - душа просит!
Будет исполнено,- охотно откликнулся Павлидий, в душе недоумевая: как соединить столь несовместимые сущности. Да, вода, заледенев, обретает твердость, но даже в погасшем угольке таится напоминание о бушующем пламени.