«Архангелы»
Шрифт:
Прункул с огромным удовольствием отвечал на все вопросы Гиды. Он радовался всякой плохой новости, какую мог сообщить инженеру. Если бы ему хоть на мгновение пришла в голову мысль, что Гида хочет спасти отца, он бы не стал подробно описывать, что происходит в Вэлень. Но ему было ведомо только одно — управляющий Родян ничьих советов не слушает.
Таким образом, Гида был в курсе всех денежных дел отца до тех мельчайших подробностей, до каких мог докопаться Прункул. Когда же бывший студент остался в селе, Прункул-отец получил возможность быть в курсе и другой стороны жизни Иосифа Родяна и даже стал забывать все неприятности, которые доставил ему сын, настолько бесценными были сведения, какими он снабжал отца.
У бывшего студента Прункула не было в Вэлень никаких занятий,
Инженер Георге Родян, кроме переписки, которую он поддерживал с двумя влюбленными, начал с августа месяца довольно часто писать отцу. По отношению к молодым людям Гица испытывал нечто вроде родительской любви, его трогало их чистое чувство, хотя он и не мог простить Василе, что тот, не поговорив с ним, решился на опрометчивый шаг и просил руки Эленуцы. Если бы с ним посоветовались, он бы сказал, что это глупость и необходимо ждать. Но Василе совершил безумный поступок, а самодурство управляющего могло бы навеки разлучить молодых людей, если бы он, Гица, не приложил все усилия и не утихомирил разбушевавшегося отца. Он с самого начала знал, что трудности, вставшие на их пути, можно будет устранить и наступит время, когда молодые люди поженятся. Да, знал. Он давно уже видел, что отец его катится к пропасти, и радовался порой, что рано или поздно отец прозреет и увидит, как разнообразна жизнь, и не станет себя ограничивать одним только прииском. Когда же ему стало ясно, что отец непременно окажется на дне, и не один, а со всем семейством, он стал бомбардировать его письмами, пытаясь обрисовать реальное положение вещей, осыпая его просьбами, умоляя и даже угрожая.
Но все его усилия были бесполезны. Иосиф Родян едва удостаивал его изредка коротким ответом, где давал понять, что все его опасения напрасны и подлинное богатство «Архангелов» откроется не сегодня завтра.
Инженер Родян быстро понял, что усилия его тщетны, но не перестал, однако, писать письма, в которых напоминал отцу, что он обездолит и трех дочерей, и жену.
Получив подобное письмо, управляющему хотелось отхлестать Гицу по щекам. И гнев его выливался на работников, на дочерей, на жену. Хотя он был твердо уверен, что в новой галерее вот-вот появится золото, что в старой штольне оно не иссякнет никогда, все же случались минуты, когда на него вдруг находило что-то вроде предчувствия большой беды. Где-то в сентябре он вдруг заметил, что ему неприятно восхищение, с каким его партнеры по картам принимали его полное бесстрастие при проигрышах. С некоторых пор он весьма болезненно воспринимал свои проигрыши и не мог удержаться от неприязненных взглядов, жестов и слов. Шутка его в адрес «мелких паразитов» выражала скорее горькую обиду, чем равнодушное пренебрежение. Ссуда, полученная им в двух банках, заставляла его порой содрогаться от страха, представить себе реальное положение вещей. Но он продолжал слепо верить в «Архангелов». Хотя порою чувствовал себя несчастным при одной только мысли, что в городе или в Вэлень узнают, каков его долг перед банками. Если же никто ничего не узнает до того, как новая галерея упрется в золотоносную жилу, все будет отлично, пусть его долг будет хоть в десять раз больше. Через полгода он расплатится со всеми долгами и закатит роскошную свадьбу своей младшей дочери, Эленуце!
Однако то ли из-за мучительных мыслей, то ли из-за бессонных тревожных ночей за карточным столом Иосиф Родян сильно сдал за этот год. Но еще сильнее постарела его жена, Марина. Давно уже она перестала улыбаться, давно уже не было мира и покоя у нее в душе. Эленуца жалела мать, сочувствовала
III
Окна в комнате «девяносто шестой пробы» посветлели, хотя ноябрьский рассвет был тягучим и мрачным. Табачный дым плавал толстыми слоями; музыканты, сидя в углу, клевали носом. Из всех картежников пить еще могли Иосиф Родян, Прункул-младший и доктор Принцу. Вернее, пили управляющий и Прункул, а доктор только поднимал стакан, желудок его больше не принимал вина. Старик Поплэчан сидел, откинувшись на спинку стула, и храпел, открывши рот. Письмоводитель Попеску спал, скрестив руки на груди, будто охраняя свое богатство, и было в нем что-то от покойника. Слуга наполнял то один бокал, то другой. Иосиф Родян поднимался, будил кого-то из спящих, совал в руки бокал и заставлял выпить. Лэицэ принимался играть «Многая лета» и снова клал скрипку на стол. Встревоженные тучи дыма расступались, колебались и вновь успокаивались. С улицы доносился скрип телег, скрежет колес по песку. Полностью еще даже не рассвело, когда в комнату «девяносто шестой пробы» постучали. Слуга скрылся за дверью и, через несколько минут вернувшись, торопливо направился к Родяну.
— Домнул управляющий, — робко обратился он, — там один человек хочет с вами сейчас же поговорить.
Иосиф Родян сидел, уперев локти в стол и погрузив широкое лицо в пухлые ладони. Он чуть-чуть скосил глаза и спросил:
— Что ты сказал?
— На улице вас ожидает какой-то человек. Хочет сообщить что-то срочное, — пояснил слуга, прислушиваясь к шуму за дверью: уж не вознамерился ли незнакомец ворваться в запретное помещение.
— Человек? Что за человек, братец? Кто таков? — переспросил Родян, выходя из оцепенения.
К разговору стали прислушиваться Прункул и доктор Принцу. Отрывистый, грубый голос управляющего разбудил Попеску и Стойку. Только Поплэчан продолжал безмятежно похрапывать.
— Горнорабочий из Вэлень, штейгер с «Архангелов», — пояснил слуга.
Сердце управляющего болезненно сжалось: опять на прииске кого-то убило. Остальные замерли и навострили уши.
— Скажи, пусть войдет сюда и не мешкает! — нетерпеливо распорядился Родян.
— Я ему говорил, да он не хочет. Говорит, надо с глазу на глаз с вами поговорить.
— Я ему покажу с глазу на глаз! — Управляющий вышел из себя. Он вскочил и распахнул дверь: — Ну, где он? Кто эта подлая душа? Кто такой будешь? Заходи скорей, не жди приглашения.
Наружная дверь отворилась, и на пороге выросла странная фигура. При мрачном свете большой керосиновой лампы, освещавшей зал, человек этот на первый взгляд мог показаться шутом или привидением. Весь, с головы до ног, он был в грязи. Лицо, шляпа, руки — все было забрызгано грязью. Кое-где она уже подсыхала и отваливалась, кое-где еще растекалась. Блестели одни только глаза. Черные, расширившиеся от испуга и недоумения. Налипшая грязь сделала лицо совершенно неузнаваемым, и все же управляющий его узнал.
— Тьфу! Креста на тебе нет, черт грязный! Что это с тобой, Иларие? — Иосиф Родян готов был улыбнуться.
Картежники и музыканты повскакали с мест и сгрудились вокруг странного человека.
— Да говори же! — нетерпеливо закричал управляющий.
Но Иларие молчал, в глазах его было изумление и испуг.
— Погиб кто-нибудь на прииске?
Штейгер отрицательно мотнул головой.
Кровь бросилась в лицо управляющему: его вдруг пронзила мысль — ослепительная, — от которой глаза его вспыхнули так, что никто не мог вынести его взгляда.
— Ты… ты… напал на жилу в новой галерее? — со стоном выдавил из себя Родян.
Штейгер Иларие чуть заметно отрицательно качнул головой. В комнате стояла мертвая тишина. Даже музыканты затаили дыхание, и только отрывистый, глухой храп Поплэчану раздавался время от времени.
Управляющий вцепился в плечи штейгера, встряхнул его изо всех сил и зарычал прямо в лицо:
— Говори же, несчастный, чего тебе надо? Какого дьявола я тебе понадобился, да еще здесь?
Потом отпустил Иларие.