«Архангелы»
Шрифт:
Рудокопы с землистыми лицами неподвижно стояли над погибшими, женщины причитали во весь голос.
Около калиток и прямо посреди дороги собирались тесные кучки людей, толковавших о несчастье. Начинали с «Архангелов», с четырех рудокопов, и постепенно погружались в глубь времен, вспоминая случаи, ставшие легендами. Выход в старинную галерею на прииске «Архангелы» по разному оценивался рудокопами, но большинство видели в нем дурное предзнаменование.
— Нужно уносить отсюда ноги, друзья!
— Ведь на лучшем прииске был дан этот знак!
— Не скажи! Не с «Архангелов»
— Другие и штольнями не назовешь — лисьи норы!
— Упаси нас, господи, от несчастий!
— Обереги нас от смертного часа!
Рудокопы жалели Иосифа Родяна.
— Управляющий — такого поискать!
— На расправу — огонь, но и платит хорошо!
— Он еще сколотит себе состояние.
— Как знать!..
Говорили об «Архангелах» и недобро.
— Что ему, управляющему? Он и так сыт.
— Не видишь, что ли? Обляпался, как скотина.
— Поменьше будет тайком в картишки поигрывать.
Те, кто был более заинтересован в судьбе «Архангелов», чувствовали себя неуверенно. Правда, они могли перевозить камень на телегах или вьюками и с других приисков, но за плату куда меньшую, и там уж так свободно не выберешь куски, где побольше золота! То же думали и рабочие, которые молотами дробили камень: где еще, кроме «Архангелов», найдешь такую руду, из которой спокойненько кладешь себе в карман золотишка на пять-шесть злотых в день без всякого ущерба для хозяина? А поскольку очень многие в Вэлень работали на «Архангелов», село трясло, как в лихорадке.
V
Утром того же хмурого ноябрьского дня Докица выскочила за калитку и засеменила вверх по дороге в сторону трактира за обычной утренней порцией коньяку. Она шла на цыпочках, стараясь не запачкать ботинки. На плечах у нее была легкая коричневая шаль, которую она придерживала на груди полной и крепкой рукой. Платок был большой, покрывал всю спину, а из-под него с обеих сторон высовывались белые рукава ее кофты. Докица шла с непокрытой головой. Волосы на затылке были собраны в пучок, а на виски и на лоб свисали локоны, завитые железными щипцами. Ее полные щеки розовели, в глазах блестели смешливые искорки. Шла она весело и легко, мурлыкая сквозь зубы какой-то романс.
Она сама ходила поутру за коньяком с тех самых пор, как выгнала свою служанку. По мере сил своих и разумения Докица старалась не походить на односельчанок, как оно положено примарясе, то есть жене примаря, однако ничуть при этом не стеснялась отправиться поутру в корчму за коньяком. Без служанки Докица осталась из-за весьма запутанного происшествия, о котором вспоминала безо всякого удовольствия. Как-то в мае месяце примарь приехал из города к вечеру. Как и всегда, потихоньку вошел он в дом, и ему показалось, будто под окнами мелькнула чья-то тень и исчезла в саду. Докица всегда была у мужа в подозрении, а тут он учинил ей форменный скандал. Но она клялась святыми угодниками, чертом и дьяволом, что ни в чем не повинна и примарю в потемках что-то помстилось. Так что в тот вечер она отделалась лишь таской — мужниной лаской. На следующий день Докица поняла, что муженек смотрит за ней в четыре глаза и она шагу
Такая жизнь была вовсе не для Докицы! Стоял месяц май, и три бравых парня наперебой обхаживали Докицу. Тогда она принялась есть поедом служанку, придираясь к каждому пустяку. Что бы служанка ни сделала, хозяйке было не так. Бедная девушка слова человеческого не слышала — одну брань. Попреки, пощечины, толчки, щипки так и сыпались на бедняжку. Сегодня так, завтра так, послезавтра тоже так. Примарь Корнян, заметив такое, подождал-подождал, да и пробурчал однажды:
— Чего ты против этой девки имеешь? С чего так ее невзлюбила?
— Что имею, то имею! — нахально отвечала Докица.
— Так не пойдет: раз имеешь, то и мне скажи. Не страдать же тебе из-за служанки. На мой взгляд, она делает все как следует.
Докица помолчала. Опустив глаза в землю, она старалась изо всех сил покраснеть. Почувствовав, что кровь прилила к щекам, она вскинула на Корняна блестящие глаза:
— Видеть ее не могу. Быть в одном доме с ней не могу.
— Господи помилуй, да что же случилось! Что она тебе сделала?
— Либо она, либо я! — выкрикнула яростно Докица. — Тогда я буду знать, кто тебе дороже!
— Мне? — Корнян был и удивлен, и польщен одновременно.
— Да, тебе! Больше не будешь водить меня за нос. Все сегодня и решится. Либо — либо.
Все это чрезвычайно льстило Корняну, и он, веселый и влюбленный, клялся всеми богами, что ни в чем не виноват, что о служанке и не помышлял даже.
Тогда Докица разрыдалась. Сначала казалось — плачет она притворно, но потом всхлипывания становились все жалобнее, пока не превратились наконец в настоящие рыдания. Примарю сделалось не по себе; согласно своему разумению, которое определялось привольной жизнью и выпивкой, Докицу он любил, любил как молодую женщину, весьма соблазнительную, которую всегда хотел бы видеть красивой. Он обнял Докицу и горячо ее поцеловал.
— Значит, ты меня крепко любишь, Докица? — Корнян посмотрел ей прямо в глаза.
Вместо ответа жена прикрыла ему рот ладошкой.
Тут же примарь рассчитал служанку и перестал следить за Докицей. И как нельзя вовремя, потому как еще два-три дня — и все три ухажера решили бы, что Докица отдала предпочтение кому-то еще.
Так что Докица сама теперь ходила за выпивкой, и ходила с удовольствием, заранее предвкушая ароматный вкус коньяка. Она давно уже пристрастилась к спиртному, но с тех пор, как стала примарясой, выбирала всегда самые дорогие напитки и пожаловаться, что отстает в этом деле от мужа, особенно не могла.
Когда Докица вошла в трактир Спиридона, человек десять рудокопов стояли вокруг круглого стола, на котором по краю расположились стопки с ракией. Она удивилась, что никто из мужчин не улыбнулся ей, привыкнув за много лет, что все мужские лица расплываются ей навстречу, а тут только двое или трое довольно безразлично буркнули ей в ответ «доброе утро» и тут же снова все погрузились в таинственный разговор.
Докица окинула их подозрительным взглядом, потом подошла к Спиридону и протянула ему фляжку.