Ариэль
Шрифт:
Он положил руки мне на плечи. Я ощутил тяжесть и даже осуждение, хотя выражение на лице раввина оставалось по-прежнему приветливым.
— Я видел твою фотографию в газете на прошлой неделе и сказал твоему дяде, что ты раскрыл еще одно запутанное преступление. Мы считаем тебя благословением нашей общины и нашего многострадального народа.
Либштейн преувеличивал. Запутанное преступление было на самом деле обычной дракой со смертельным исходом, и виновника задержали благодаря публикации в газете его, а вовсе не моей фотографии с камеры наружного наблюдения.
Раввин улыбнулся и поправил пенсне. След на переносице чесался, и он помассировал
— Твой дядя рассказывал, что ты хотел стать полицейским еще до бар-мицвы. [2] Это правда?
Я пожал плечами. Раввину не обязательно знать все.
Он наклонился ко мне и прошептал, как будто сообщал какой-то секрет:
— Мне всегда нравились детективные романы. — Я инстинктивно поморщился. — Ты полицейский, и сатана заботится о том, чтобы у тебя не перевелась работа. Зло все время рядом с тобой. Именно поэтому я и жду, что ты зайдешь к нам, чтобы успокоиться и на мгновение отвлечься от всего темного, что постоянно сопровождает твою работу. Душа ищет покоя, без него человек становится непрочным, как пепел от сожженной папиросной бумаги, и в конце концов рассыпается на мельчайшие пылинки.
2
Бар-мицва («сын заповеди») — религиозный обряд, совершаемый при достижении мальчиком совершеннолетия.
— Постараюсь прийти… приду, как только смогу.
— Мы уже три дня не можем собрать миньян. [3] Вчера утром в синагогу пришло всего два человека.
Я кивнул. Для миньяна требуется десять мужчин, которым уже исполнилось тринадцать лет. Женщины для этого не подходят, но я не хотел углубляться в тему. Со своей стороны я бы посоветовал самое лучшее и простое решение проблемы: разрешить в Финляндии учитывать в миньяне женщин.
Я уже высматривал путь к бегству и сделал первые робкие шаги.
3
Миньян («счет») — кворум из десяти взрослых мужчин для совершения общественной молитвы и ряда других религиозных обрядов.
— Рабби Либштейн, — сказал мастер на все руки Кордиенский извиняющимся тоном. — Вас ждут.
Рабби не ответил, только посмотрел на меня. Мой мобильник опять принялся звонить. Либштейн кивнул и улыбнулся, хоть и слабо:
— Опять надо иди, спешка, спешка, спешка… в какой-то момент пружина лопнет, мелкие шестеренки и винтики рассыплются, и люди сойдут с ума и начнут убивать друг друга… ямим нораим. [4] Не забудь про Йом Кипур, [5] Ариэль…
4
Ямим нораим — Дни трепета (иврит),включающие Новый год (Рош а-Шана), Йом Кипур и дни между ними, когда определяется предначертание грядущего года.
5
Йом Кипур — Судный день, один из важнейших еврейских праздников.
Либштейн был прав: мне следовало помнить. Еврейство по рождению накладывает определенные обязательства — и не только не есть свинину. Празднование еврейского
Раввин распростер руки, будто бросая во Вселенную все вращающиеся шестеренки, пружины и маховики, и направился за мастером на все руки Кордиенским в антикварный магазин.
Я вздохнул с облегчением и, обходя микроавтобус, увидел свое отражение в его затемненном боковом окне. Короткие, несколько поредевшие на макушке волосы, бачки, свисающие до середины ушей, узкое лицо замкнутого человека и выпуклый высокий лоб.
Я поднял воротник своей шкиперской куртки с латунными пуговицами, сделал несколько торопливых шагов и только тогда позвонил Хуовинену.
— Ты где, Ари?
— В центре, направляюсь в Линнунлаулу.
— Ты на машине?
— Нет, но на трамвае больше времени не займет.
— Знаешь мост через железную дорогу?
Я подтвердил, что знаю.
— Ты найдешь там два абсолютно бездыханных трупа. Случай несколько необычный, сам увидишь. Одно из тел на железной дороге под мостом. Приступай к работе и сразу докладывай мне, если что-то накопаешь. Можешь не сомневаться, этим заинтересуются журналисты… Тебе неудобно разговаривать? Это не ваш там какой-нибудь праздник, куда нас, арийцев, не пускают?
Я сказал, что обследовал труп, обнаруженный в газетном ящике.
— Им займется кто-нибудь другой. Шалом! — сказал Хуовинен и нажал на отбой.
Я слишком хорошо знал Хуовинена, чтобы обижаться. Мы учились с ним на одном курсе. Он закончил училище первым номером в нашем потоке, я — четвертым на курсе, что очень удивило моих родственников. Все помнили, что мой брат Эли был главным отличником в классе и с первой попытки поступил на юридический, а у сестры Ханны оказался лучший аттестат за всю историю школы.
Тогда-то я и почувствовал всю тяжесть ноши, оставленной Эйнштейном и Оппенгеймером менее одаренным евреям, подобным мне.
Вход на мост был перетянут полицейской маркировочной лентой. Сотрудники из управления охраны общественного порядка, дежурившие тут со своими шипящими рациями, узнали меня и пропустили дальше.
Я остановился посредине моста и взглянул на город.
Железнодорожные пути внизу прорезали скалу, после которой начинались настоящие джунгли из рельсов и шпал. Они походили на разбросанные лестницы, которые упирались в стену из стекла и камня, образованную вокзалом и несколькими примыкающими к нему зданиями. Над рельсами проходила запутанная контактная сеть, предназначенная для электропоездов, тут и там горели ярко-красные предупредительные сигналы.
На самом краю высоченной скалы бесстрашно примостилась украшенная резьбой деревянная вилла, выкрашенная в белый цвет.
Со стороны центра города проследовал поезд дальнего следования с двухэтажными вагонами, крыши которых скользили буквально в паре метров под моими ногами. Я чувствовал, как содрогается мост. За перилами располагался защитный козырек из гофрированного железа метров двух шириной с желтыми табличками, предупреждающими об опасности. Я перегнулся через перила и увидел на путях нескольких полицейских в форме. На насыпи установили палатку, чтобы пассажиры проходящих поездов с утра пораньше не портили себе настроение созерцанием трупа.