Арлекин
Шрифт:
— Герцог будет благодарен, — сказал Бела, провожая графиню до двери.
Он послал донесение в тот же день, хотя и не сообщил, что оно исходит от графини. Он попросту присвоил заслугу себе. Стряпчий отдал письмо шкиперу, который отплывал в тот же день, и на следующее утро из Пемполя уже скакал на юг всадник. В разоренных краях между портом и столицей герцога эллекин не хозяйничал, и донесение дошло благополучно. И теперь в Гингаме, где находился штаб герцога Карла, кузнецы осматривали конские подковы, арбалетчики смазывали оружие, оруженосцы начищали до блеска
Казалось, английский налет на Ланьон был обречен.
Неожиданное соглашение Жанетты с Томасом приглушило враждебность в ее доме. Люди Скита стали мочиться в реку, а не во дворе, а Жанетта позволила им заходить на кухню, что оказалось кстати, поскольку они приносили с собой провизию. Прислуга стала питаться лучше, чем когда-либо после падения города, хотя графиня так и не смогла заставить себя попробовать заплесневевшую копченую селедку. А самым приятным оказался прием, оказанный двум назойливым торговцам, которые пришли требовать возврата долгов: стрелки дали волю кулакам, и оба кредитора убрались восвояси без шапок, хромая, в крови и ничего не получив.
— Я заплачу им, как только смогу, — сказала Жанетта Томасу.
— Сэр Саймон, вероятно, носит деньги с собой, — ответил тот.
— Вот как?
— Только болван прячет деньги там, где их может найти прислуга, — сказал Томас.
Через четыре дня после случая в кузнице лицо его все еще было распухшим, а губы — черными от запекшейся крови. Ребро болело, и все тело покрывали синяки, но он убедил Скита, что чувствует себя достаточно хороню, чтобы штурмовать Ланьон. Выступление было назначено на вторую половину дня, а в полдень Жанетта увидела Томаса в церкви Святого Ренана.
— Почему ты молишься? — спросила она.
— Я всегда так делаю перед боем.
— Сегодня будет бой? Я думала, вы до завтра никуда не поедете.
— Люблю, когда хорошо хранят секреты! — весело отозвался Томас. — Мы выходим на день раньше. Все готово, зачем ждать?
— И куда вы идете? — спросила Жанетта, хотя прекрасно знала ответ.
— Куда поведут.
Жанетта вознесла молчаливую молитву, чтобы ее донесение достигло герцога Карла.
— Будь осторожен, — сказала она Томасу, не потому, что заботилась о нем, просто он был ее орудием мести сэру Саймону Джекиллу. — Может быть, сэра Саймона убьют?
— Бог прибережет его для меня.
— А что, если он не последует за мной в Луаннек?
— Потащится, как собака, — заверил ее Томас, — но для вас это будет опасно.
— Я получу обратно доспехи, — ответила графиня, — а это главное. Ты молишься святому Ренану?
— Святому Себастьяну. И святому Гинфорту.
— Я спрашивала священника о святом Гинфорте, — с упреком сказала Жанетта, — и он сказал, что никогда о таком не слышал.
— Он, наверное, не слышал и о святой Уайлджефортис, — сказал Томас.
— Уайлджефортис? — с трудом выговорила Жанетта непривычное имя. — Кто это?
— Это была очень благочестивая дева, жившая во Фландрии и отрастившая длинную бороду. Она каждый день молилась, чтобы Бог не
Жанетта не удержалась от смеха.
— Этого не может быть!
— Это правда, моя госпожа, — заверил ее Томас. — Моему отцу однажды предложили волос из ее святой бороды, но он отказался купить его.
— Тогда я буду молиться этой бородатой святой, чтобы ты вернулся живым из похода, — сказала Жанетта, — но только ради мести сэру Саймону. А так, надеюсь, вы все погибнете.
Гингамский гарнизон желал того же. Для воплощения своей мечты они собрали значительные силы арбалетчиков и латников, собираясь устроить англичанам засаду по пути к Ланьону. Но их командиры, подобно Жанетте, были уверены, что гарнизон Ла-Рош-Дерьена устроит вылазку в пятницу, и потому не выступали до вечера четверга. В это время войско Тотсгема было уже в пяти милях от Ланьона. Убавившийся местный гарнизон не знал о приближении англичан, потому что военные командиры герцога Карла, командовавшие гингамскими силами в его отсутствие, решили не предупреждать горожан. Если слишком многие узнают, что англичан предали, об этом могут проведать и сами англичане, а тогда они откажутся от своих планов и не дадут людям герцога одержать столь редкую и полную победу.
Англичане тоже рассчитывали победить. Стоял сухой вечер. К полуночи из-за серебристых облаков выглянула полная луна и осветила четкие очертания ланьонских стен. Наступавшие прятались в лесу, откуда наблюдали за немногочисленными дозорными на стенах. Эти дозорные хотели спать и через некоторое время ушли в бастионы, где горел огонь. И потому никто не видел, как через ночное поле подтащили шесть лестниц; никто не заметил и бегущую за лестницами сотню лучников. Дозорные все еще спали, когда лучники забрались по ступеням, а основные силы Тотсгема выступили из леса, готовые ворваться в город через восточные ворота, которые им откроют лучники.
Дозорные были перебиты. Первыми город разбудили собаки, потом зазвонил церковный колокол, и Ланьонский гарнизон проснулся. Но слишком поздно. Ворота уже были открыты, и солдаты Тотсгема в своих серых кольчугах орали в темных переулках, а через узкие ворота вливались все новые и новые английские латники и стрелки.
Люди Скита шли в арьергарде. Когда начался грабеж, они ждали за стенами. Церковные колокола неистово били, прихожане проснулись в ужасе, но постепенно набат стих.
Уилл Скит смотрел на залитое лунным светом поле к югу от Ланьона.
— Я слышал, это сэр Саймон Джекилл подправил тебе внешность, — сказал он Томасу.
— Да.
— За то, что ты велел ему ошпарить задницу? — ухмыльнулся Скит. — Ты не можешь упрекнуть его за трепку, но он должен был сначала поговорить со мной.
— И что бы ты сделал?
— Конечно, позаботился бы, чтобы он не слишком тебя искалечил, — ответил Скит, внимательно осматривая ландшафт.
Томас приобрел такую нее привычку быть настороже, но все окрестности были спокойны. Над низиной поднимался туман.