Армагед-дом
Шрифт:
Белый луч ударил в бойницы. Лидка видела, как расширились зрачки Максимова. И как он вжался в каменную стену, отворачивая лицо от беспощадного света.
– Вспомню – посигналю… Ладно, я поехал. У меня еще три сирены сегодня по плану.
Прожектор ушел. Сделалось темно.
Налетел ветер. В узких бойницах заплясали снежинки, холод прошелся по всей башне, от основания и до жестяного купола.
– С-с-с… Ш-ш-ш… паек дадут… поделишься?
– Дождешься от них… Ш-ш-ш…
– Бывай…
– С-с-с…
Рев
Прожектор погас совсем, и темнота сделалась совершенно непроницаемой. Не светилось ни одно окно. Страшно.
Максимов подался вперед, и она ухом ощутила его щекочущее дыхание.
– А если… они остались… следить?
– Темно, – сказала Лидка шепотом. – Сейчас пойдут прохожие, ну и те, кто с работы еще не пришли… И тогда мы выйдем, в темноте. Кто что докажет?
– Вы храбрая, – сказал Максимов еле слышно.
Она усмехнулась:
– Я трусливая… Твоя мать не волнуется?
Парень поерзал на скамейке.
– Она… знает же, что я могу в облаву… то есть в тревогу попасть. То есть она волнуется, конечно…
– Посидим еще минут пятнадцать и пойдем… Пообещай мне, Артем.
– Что?
– Пообещай, что сам ты НИКОГДА не будешь так делать.
Новый порыв ветра заставил обоих поежится. Лидка терла ладони в перчатках, но пальцы не желали согреваться, а только еще больше замерзали.
– Потому что… люди должны честно тренироваться? – спросил Максимов так тихо, что Лидка скорее догадалась, нежели расслышала.
Теперь, когда глаза отвыкали от света, можно было различить очертания бойниц. И хлопья летящего снега. И одинокую звезду в разрыве снеговых туч.
– Потому что тебя поймают, дурачок.
Он вздохнул с таким облегчением, что даже сквозь вой ветра Лидка расслышала его вздох.
– Я так и… но меня не поймают!
– Поймают. Обещай, что не будешь. Иначе завалю на контрольной.
Он неуверенно помолчал.
– Знаете… я больше не боюсь контрольных.
– Хорошо. А по моей личной просьбе?
Он помолчал еще.
– Хорошо. Обещаю.
В темноте они пожали друг другу руки, и Лидка поняла, что пальцы Максимова едва сгибаются.
– Так дело не пойдет…
Еще минут десять терпеть. Она стянула с него тонкие перчатки из фальшивой кожи и принялась растирать его руки снегом – свои и его. Согрелась. Снег таял, стекал с красных, распухших, горячих ладоней.
– Как уши?
– Пока не надо…
– Еще пять минут. Сейчас выходим.
Она очень давно никого не КАСАЛАСЬ. Мимолетные объятия с мамой, дружеские рукопожатия Тимура – не то…
Пришла и утвердилась давняя, запретная мысль: это мог быть мой сын. Лидка поняла, что, не прогнав этой мысли, она навсегда испортит этот вечер и этот день. И по-настоящему возненавидит
«Это НЕ МОГ быть мой сын!»
– Э, да у тебя нос отмерз, – сказала она небрежно. Притянула его к себе – он не очень сопротивлялся – и губами отыскала губы.
Поцелуй на морозе – удовольствие экзотическое. Впрочем, она не собиралась развращать Максимова, ей важно было застолбить, что он НЕ СЫН ей.
А он ответил. Он, оказывается, прекрасно умел целоваться. Все наговаривают на современную молодежь, что она, мол, ленива и закомплексована.
Лидка выгнулась дугой. Давно забытое ощущение.
Господи… Нарвалась. Сама. Нарвалась.
Она обняла его за плечи – поверх детского пальтишка.
В окошко-бойницу заглядывала звезда. Уже и не одна; небо постепенно очищалось, снег перестал, но ветер усиливался.
Он заболел бронхитом и месяц не показывался в школе. Для Лидки это был долгий, как жизнь, счастливый и тяжелый месяц.
В крошечной квартирке, которую она снимала вот уже несколько лет, царили смятение и беспорядок.
Упорядоченный беспорядок, узаконенный – ей просто не хотелось ничего менять, как будто предметы, сдвинутые со своих случайных мест, способны были разорвать установившийся ход вещей. И максимовский шарфик, забытый на письменном столе, остался лежать там, куда его бросили, – Лидке казалось, что это добрая примета. Пусть лежит.
В ванной так и осталось висеть чистое махровое полотенце, которым пользовался гость. Полотенце давно высохло, но Лидка не спешила его убирать. Пусть висит.
Иногда, просыпаясь с четыре утра, она покрывалась потом от мысли, что все кончено и Максимова не вернуть. Что, оклемавшись после болезни, он тихонько переведется в другую школу. Что ему мучительно стыдно вспоминать все случившееся с ним, что он в депрессии, что он ненавидит ее, старую дуру, стерву биологичку, что он смеется над ней и презирает себя…
После часа-другого таких раздумий Лидка вставала, в темноте брела на кухню и глотала приготовленные с вечера таблетки. Иногда после этого удавалось снова заснуть.
Возвращаясь в сумерках из школы, она задирала голову и смотрела на свое темное окно. Понимала всю глупость этого ритуала и все равно смотрела – ей казалось, что однажды окно окажется освещенным.
– Я тороплюсь, – говорила она коллегам и знакомым. – Меня ждут.
Коллеги и знакомые переглядывались, и Лидка в этот момент верила, что сказанное – правда, что ее действительно ждут. Она торопилась домой, поднималась на пятый этаж по узкой вонючей лестнице, входила к себе в комнату – и видела небрежно брошенный шарф, хранящий остатки мальчишечьего запаха, и две чашечки из-под кофе с засохшим узором гущи на дне.