Армагед-дом
Шрифт:
– Ты сумасшедшая, – сказал он, едва шевеля губами.
– Ты уже не школьник.
– А ты…
– Я бросаю школу. Сегодня.
Он так стиснул ее ладонь, что она улыбнулась от боли.
– Да… ну ее к черту!
Его глаза сделались круглыми и влажными, как залитые дождем фары.
– Лида…
– Танцуй. Что ты топчешься, как слоненок.
Его рука, лежащая у нее на талии, грела сквозь ткань пиджака и блузы. Ей казалось, что строгие учительские тряпки вот-вот расползутся, будто под действием кислоты. Что максимовская ладонь касается уже голой кожи.
– Признаюсь
У директрисы были желтоватые длинные ногти в островках облупившегося лака. Из-за обшлагов стильного делового пиджака выглядывали совершенно немодные кружевные манжеты.
– …Работа в школе требует особенных моральных качеств… вы не педагог, к сожалению. Ни в коей мере. Я не давала хода многочисленным жалобам родителей… и даже учеников… так или иначе этот учебный год был бы для вас первым и последним… Увы. Кстати, в новом цикле он захочет иметь детей. Вы, насколько я понимаю, ничем не сможете ему помочь. У вас ведь бесплодие?
Фарфоровая подставка для карандашей, помещавшаяся посреди директорского стола, представляла собой смеющуюся клоунскую голову. Кое-где эмаль сбилась, отчего веселая усмешка сделалась похожей на предсмертный оскал.
Выдолбленный череп. Вместо мозга – пластмассовые тельца ручек и фломастеров. По желтому карандашу ползает муха.
– У меня нет никакого бесплодия, Раиса Дмитриевна. В следующий раз требуйте от ваших информаторов соответствующую докторскую справку.
Директриса улыбнулась – от щеки к щеке растеклись напомаженные губы.
Лидка вышла из кабинета, глядя прямо перед собой.
Вошла в туалет, огляделась, не видит ли кто; извлекла из сумки упаковку слабенького транквилизатора. По дну сознания пошла мысль: если сожрать сразу все, то и проблем никаких не будет…
Лидка умылась холодной водой. Усмехнулась своему отражению в надтреснутом зеркале. Сперва жалобно усмехнулась, потом спокойно, потом уверенно. Спрятала упаковку, так и не надорвав. Много чести, Раиса Дмитриевна. Чихать на вас с высокой колокольни.
Она ждала Максимова к семи, но звонок в дверь прозвучал в полседьмого. Она как раз выходила из душа; плотнее запахнув халат и распустив стянутые на макушке волосы, она прошлепала к двери. И так торопилась открыть, что не спросила даже «кто там».
– Ты сегодня ра…
Прохладный ветер подъезда пробрался под полы халата и тронул Лидкины голые ноги. Она осеклась.
– Мне можно войти? – кротко поинтересовался глава Администрации Президента Игорь Георгиевич Рысюк.
Лидка отшатнулась вглубь квартирки. Тесной, как шкатулка. Ободранной, неухоженной, бедной.
Не дожидаясь иного приглашения, Игорь Георгиевич переступил порог. От него исходили запахи дорогого одеколона, новой натуральной кожи и, кажется, коньяка. Крепкого, не вполне устоявшегося перегара.
– Игорь, ты пьян, – сказала Лидка, как будто эти слова могли защитить ее.
Некто из-за плеча Рысюка внимательным глазом окинул Лидкино жилище (включая неприбранное белье на диване, максимовский халат на спинке
– Я пьян, – устало подтвердил Рысюк. – Я трагически пьян. Трезвым бы я к тебе не приперся.
Он уселся на стул. Лидкины мысли пребывали в панике, руки же все запахивали полы халата, хотя плотнее завернуться было уже попросту невозможно.
– Почему… вы… ты… не предупредил? – пробормотала Лидка, прекрасно понимая, что к ее словам лучше всего применимо сейчас определение «лепет».
– Телеграммой? – желчно поинтересовался Рысюк. – У тебя же нет телефона!
Лидка сгребла все, что лежало на диване, скомкала, сунула в приоткрытую пасть постельной тумбы. Рысюк сидел, покачиваясь взад-вперед; он почти не изменился внешне, но был до крайности, маниакально сосредоточен. На галстуке, чуть ниже узелка, имелось свежее пятнышко жира.
Он поймал ее взгляд.
– Я выпил бутылку коньяка, – сообщил отрывисто, будто отвечая на незаданный вопрос.
– Я вижу, – сказала она тихо.
– Сядь.
Она села на диван. Потом поднялась:
– Я в своем доме. Не командуй, пожалуйста.
– В твоих интересах, – он прищурился, – выработать однозначную реакцию на любые команды. Подчинение. Тогда у тебя есть шанс.
Старый будильник, служивший еще Лидкиным родителям, отсчитывал минуты до появления Максимова. Минут оставалось всего двадцать четыре. Хотя Максимов, конечно, может и опоздать…
Но ненамного.
Рысюк снова поймал ее взгляд. Усмехнулся:
– Я нарушаю твои планы?
– Да, – сказала она еще тише.
Рысюк встал, и она целую секунду надеялась, что он повернется и выйдет. Вместо этого он подошел к письменному столу, смахнул на пол бумаги – конспекты по биологии Максимова-абитуриента – и некоторое время разглядывал улыбающееся лицо Андрея Зарудного.
– Так я и думал.
– Что ты думал? – спросила она сухо.
– Не важно. – Он сунул руки в карманы пиджака. – Свари мне кофе, Лида. У меня в голове муть какая-то, ничего не разобрать.
Оно против воли посмотрела на будильник.
– Успеешь! – рявкнул Рысюк. – Все успеешь, в крайнем случае пошлешь его мыться в душе или делать уроки… пока мы с тобой поговорим.
Лидка сделала медленный вдох. И такой же неторопливый выдох.
– Не скучаешь по нормальной жизни? – спросил Рысюк тоном ниже.
– Какую жизнь ты называешь нормальной?
Рысюк сморщил нос. Демонстративно огляделся; упал на диван, закинул ногу на ногу.
– Хочешь новый анекдот? Руководители ГО устроили конкурс для энтузиастов, чья система тренировок прогрессивнее. Приехали строитель, пожарник и врач. Строитель говорит: я ввел для своих подчиненных курс тренировочного падения, поэтапно, до пятнадцати метров без страховки. Пожарник говорит: я ввел для своих подчиненных курс тренировочного пожара, поэтапно, до пятнадцати минут пребывания в открытом пламени. Врач говорит: а я ввел для своих пациентов курс тренировочной смерти, поэтапно, до пятнадцати часов пребывания в заколоченном гробу… Не смешно?