Армагед-дом
Шрифт:
Соседи косились.
Они косились бы еще больше, если бы увидели, что у мальчика под курткой нет ни рубашки, ни майки. А возмущенная дама надела плащ прямо поверх эротичной кружевной комбинации.
На выпускном вечере Лидка впервые увидела Максимову мать. Прежде они почему-то не встречались ни на родительских собраниях, ни на общешкольных праздниках, даже в те далекие времена, когда Артему еще грозила тройка в аттестат, Максимова – вопреки советам – не пришла в школу, чтобы поговорить с вредной биологичкой.
И вот теперь они встретились, хотя Лидка весь вечер стремилась держаться подальше.
Максимова была Лидкиного поколения,
– Добрый вечер, Лидия Анатольевна… Как жаль, что раньше нам не доводилось встречаться.
Максимова говорила, а глаза ее быстро и внимательно изучали сперва Лидкино лицо, включая макияж и прическу, потом Лидкину фигуру, включая фасон костюма, и даже туфли, как показалось Лидке, собеседница успела рассмотреть – вплоть до состояния подметок. Лидка ждала, что в следующую секунду она, усмехнувшись, добавит: «А не кажется ли вам, что в НАШИ годы навязывать семнадцатилетнему мальчику свои несвежие ласки непристойно?»
– Поздравляю, поздравляю, – затараторила Лидка, надеясь потоком поздравлений сбить Максимову с толку. – Такой день сегодня, выпускной вечер, это такое счастье, когда сын заканчивает школу, а он же у вас отличник, поздравляю, он вступает во взрослую жизнь, перед ним широкая дорога, пусть ему везет…
Готовые сочетания слов привычно ложились на язык. Лидка говорила, а Максимова смотрела ей в глаза; гремел школьный оркестр, самодеятельный, зато громкий.
Она обо всем догадывалась, эта Максимова. Или не обо всем, но тем мучительнее была догадка. Сын, прежде не имевший от нее тайн, теперь ушел к другой женщине, и то, что эта другая годилась ему в матери, вызывало у Максимовой не то чтобы возмущение, не то чтобы отторжение, а совершенно беспомощную, растерянную, почти детскую обиду.
Она, Максимова, боялась этого вечера так же, как боялась его Лидка. Она спровоцировала разговор, которого Лидка избегала. Она надеялась что-то понять и что-то для себя прояснить, но вместо этого запуталась еще сильнее, потому что сухая моложавая женщина с жестким лицом не должна была, по мнению Максимовой, вызывать у нормального юноши никаких чувств, кроме страха перед двойкой.
Артем наблюдал за встречей издали. У него была на этом вечере своя роль; расфуфыренная блондинка Вика не отходила от него ни на шаг, в то время как Тоня Дрозд разыгрывала, будто по нотам, бурный роман с мальчиком из параллельного класса. Молодежь казалась чуть пьяной, хотя алкоголь был строго-настрого запрещен на этом грандиозном, затопившем весь город празднике; Лидка сто раз предупредила Артема насчет возможных провокаций. Не брать в рот ничего, кроме лимонада, не брать в руки никаких бутылок вообще. И постоянно быть у всех на виду.
Она видела, как он подошел к матери сразу после их с Лидкой разговора. И о чем-то спросил, нарочито беспечно, но Лидка прекрасно видела, как он напряжен.
Она не слышала, что ответила мать, и не видела ее лица. Максимова прошла в раздевалку, а Артем остался на месте, улыбаясь, но не очень естественно, а рядом уже прыгала блондинка Вика, предлагая пойти в вестибюль, где давно уже начались танцы…
Лидка подумала, что так одиноко, как сейчас, ему еще никогда не было. Что весь этот вечер, в меру официозный, в меру раскованный, оказался вдруг точной моделью бестолкового мира, в котором они с Лидкой чуют друг друга за версту, но не имеют права перекинуться
Он улыбался, по мере сил притормаживая раззадорившуюся Вику, но улыбка была все более жалкой.
Ему было одиноко – и страшно. Обычный страх перед будущим, охватывающий невесту на пороге церкви или выпускника на сцене актового зала, был тут совершенно ни при чем.
Лидка стиснула зубы. Нежность стояла в ней, сочувствие и нежность – по ноздри. Почти материнское, как ни крути, чувство.
Она шагнула вперед, и весь этот зал, расфуфыренные девчонки, приодевшиеся учителя и взбудораженные родители, столы с бутербродами и лимонадом, сипящие микрофоны, желтый под слоем мастики паркет, надувные шарики и цветные флажочки – весь этот зал двинулся сперва на нее, а потом мимо, и двигался все быстрее, размазываясь в движении, теряя четкость.
Совсем рядом оказалось румяное, чуть капризное личико Вики. Она уже теряла терпение:
– Тем, ну мы так и будем стоять здесь сто…
Она осеклась, потому что Лидка подошла уже достаточно близко, чтобы попасть в поле Викиного внимания.
– Ну, ребята, как проходит вечер? – спросила Лидка, широко улыбаясь и внутренне морщась от отвратительно-казенной фразы.
– Хорошо, – сказала Вика. – Просто замечательно.
Максимов молчал. Еще не поздно было передумать. Повернуть назад.
Сказать что-то вроде «ну развлекайтесь» и удалиться за столы, где Лидкины коллеги отдыхают, сплетничают и методично поглощают недоеденные выпускниками бутерброды.
Лидка усмехнулась. Радостно и зло. А что такого она хочет сделать? Ничего особенного. Всем можно, а ей нет?
– Максимов, мы немало крови попортили друг другу. Ты не откажешься станцевать со мной?
Пауза. Удивленный взгляд блондинки Вики – пока еще только удивленный.
Все они о чем-то таком болтали. «А может, Максимов влюбился в биологичку?», «А может, он ей нравится и она ему мстит?», «А может…» – и довольное хихиканье, потому что тогда сразу можно предположить, что директриса влюбилась в гэошника, а тот, в свою очередь, – в сторожа. Волнующая тема, отчего бы и не почесать языки…
Что удивительного, если на последнем школьном балу ученик станцует с учительницей?
Веселые и удивленные лица надвинулись – и снова размазались в движении. В вестибюле топтались, наступая друг другу на ноги, танцующие пары. Самодеятельный оркестр уступил место магнитофону; по личному распоряжению районного инспектора на всех выпускных вечерах разрешено было проигрывать только романтичную танцевальную музыку, это бал, а не прыгалки, пусть молодежь развивает свой вкус…
Вальс отдавал нафталином.
Они выбрались ближе к центру вестибюля, туда, где было посвободнее. Узнавая Лидку, перед ними расступались.
Одна максимовская рука легла ей на талию. В другой, горячей и мокрой, утонула Лидкина ладонь.
– И – раз-два-три… Да ладно. Просто двигайся в такт.
Под их каблуками потрескивали, сминаясь, цветные спирали серпантина. Налипали на подметки кружочки конфетти. Впрочем, их танцу было далеко до настоящего летучего вальса. То было скорее подростковое топтание, не лишенное, впрочем, некоторого изящества.