Арминэ
Шрифт:
Давид и Шаген затаив дыхание слушали их разговор.
— Как?! Разве не ты привел ко мне во двор поздно вечером осла? — спросил дядя Арташес и с изумлением уставился на Баграта.
— Я?! Вай! Да ты что, смеешься надо мной? Я его с самого утра ищу по всему поселку. Весь извелся от беспокойства… Чего это ради я буду приводить к тебе своего осла?
— Что же, стало быть, твой осел оказался добрее, человечнее тебя: видно, он сам явился ко мне поздно ночью, — сухо сказал отец Сурена и Армена, повернулся и вышел на улицу.
Мальчишки притаились за кустом,
— Аревик, слышала про эту историю с Багратовым ослом? — обратился отец Давида к жене за ужином. Она кивнула. — И вообще, удивительные вещи происходят в нашем поселке за последнее время.
— Старухи говорят, что это все дело рук урваканов. Каждую ночь они спускаются со своей горы в поселок и…
— Урваканы?! — воскликнул Давид. — Они считают, что это все урваканы делают?! Вай, не могу!.. — И мальчик расхохотался.
— Слушай их побольше, — смеясь, сказал отец матери, — они тебе что хочешь наговорят.
— Послушай, Шаген, знаешь, какие слухи пошли по поселку? — спросил Давид, когда приятели на следующий день направились к сельпо послушать, о чем толкуют люди.
— Какие?
— Представляешь, старухи думают, что всё, что мы сделали, — сделали урваканы.
— Ну да?!
— Честное слово! Мама вчера рассказывала за ужином.
— Значит, мы с тобой — урваканы? Вот здорово!
— Конечно! Это ж про нас с тобой…
Месть
Недалеко от сельпо друзья встретили Анаит Гукасян. Она стояла у своей калитки и плакала. Плечи ее вздрагивали от сильных рыданий. Давид и Шаген остановились возле плачущей девочки.
— Ты чего это ревешь? — спросил Давид покровительственным тоном.
Но Анаит не ответила. Она продолжала плакать.
— Обидел кто? — спросил Шаген, внезапно тоже почувствовавший себя представителем сильной половины человечества.
Анаит, размазывая по лицу слезы, кивнула.
— Кто тебя обидел? — спросил Давид.
— Она… — срывающимся голосом проговорила Анаит и зарыдала снова.
«Она» — это, понятно, мачеха, Лусик, на которой год назад женился после смерти жены отец девочки. Память о матери была еще очень свежа у Анаит, и она ни за что не хотела называть мачеху мамой, за что ей частенько и доставалось от нее.
— А что случилось? — спросил Шаген.
— Она… ударила меня за то, что я разбила сервизную чашку… — Плечи Анаит снова затряслись от плача.
Давид и Шаген быстро обменялись взглядами. Друзья теперь понимали друг друга с полуслова.
— Не плачь, Анаит, — сказал Давид, — увидишь, она тебя больше пальцем не тронет. Правда, Шаген?
— Очень даже правда, — подтвердил Шаген.
Разумеется, после этого разговора Давид и Шаген повернули назад: им уже не было никакой надобности идти к сельпо за последними местными новостями.
Давид
В руках у Давида был длинный шест, на конце которого была прикреплена поперек короткая палка.
— Давай сюда рубашку, — прошептал Давид.
Шаген достал из-за пазухи белую отцовскую рубашку и надел ее на крестовину, которую держал в руках Давид. Получилось настоящее пугало.
Убедившись, что все крепко спят, Давид влез на изгородь, а оттуда на ореховое дерево. Шаген подал ему крестовину с надетой на нее белой рубахой. Держась свободной рукой за ветку, Давид свесился над лавкой, на которой спала Лусик, и, раскачивая над ее головой пугало, страшным голосом завыл:
— У-у-а-а… у-у-а-а!
— У-у-у-у-у! — вторил ему снизу Шаген.
— Вай, что это?! — проснувшись, закричала Лусик. — Вай, мама-джан! Вай, мама-джан, урваканы! — завизжала она громко и натянула на себя одеяло: перед ее широко раскрытыми от ужаса глазами, издавая страшный вой, раскачивалась в воздухе какая-то белая фигура с растопыренными руками.
— Что?! Кто?.. Урваканы? Какие урваканы? — вскочил с постели отец Анаит и, схватив карманный фонарь, подбежал к Лусик.
Но Давид бросил во двор камень, обернутый в тетрадный листок, соскользнул с дерева и уже был по ту сторону изгороди. В следующую минуту друзья что есть мочи бежали по безлюдной улице.
— Ур… ваканы… Только что я сама своими глазами видела… Вот тут, надо мной… летали в белом саване… — заикаясь от страха, лепетала Лусик. Она дрожала всем телом.
— Какие урваканы? — рассердился на нее муж. — Что ты мелешь чепуху? Ложись-ка скорей в постель и спи, ты ведь не старуха, чтобы верить в урваканов! Смотри, ты своими криками разбудила даже детей.
Анаит и ее маленький брат Каро действительно вышли во двор и испуганно слушали разговор отца с мачехой.
— Тебе, верно, привиделся страшный сон…
— Да ведь они даже бросили камень в меня! — воскликнула Лусик.
— Опять она за свое, — с досадой сказал отец Анаит, а сам все-таки направил луч света на землю. И вдруг… — Что это? — Он поддел носком ноги какой-то предмет, белеющий в траве. Потом наклонился, поднял брошенный Давидом камень, обернутый в бумагу, и прочел:
«Если еще хоть раз обидишь Анаит, провалишься сквозь землю.