Арминэ

Вартан Виктория Николаевна

— Да я помочь вам хочу, помочь! — сказал он, стараясь вырвать у нее корзину.

— Эй, люди! На по-омо-щь! — завопила старушка точно резаная.

И тут, откуда ни возьмись, словно из-под земли, рядом со старухой возник долговязый мальчишка лет двенадцати-тринадцати — еще один защитник слабых и обездоленных.

— Я те дам обижать глухую старуху! — заорал он вдруг и так двинул Давида в челюсть, что у того снова потемнело в глазах. — Я те дам обижать мою соседку!

На какую-то долю секунды Давид ошарашенно вытаращил на долговязого глаза, но, несмотря на явное неравенство

сил, бесстрашно бросился на своего обидчика, и через минуту, сцепившись, мальчишки покатились по пыльной земле, изо всех сил дубася друг дружку.

— Ладно, Мартун-джан, оставь его, негодника! — прошамкала глухая старуха, пытаясь разнять мальчишек. — Он больше не будет хулиганить — хватит!

Противник был старше и, естественно, сильнее Давида, и поэтому через несколько минут он уложил Давида на обе лопатки. Усевшись верхом на мальчике, долговязый спросил:

— Ну, будешь еще обижать мою соседку? Будешь?

— Никто и не думал ее обижать, — буркнул Давид, шмыгнув носом.

— Ага, ври побольше. — И, отвесив последний тумак, долговязый отпустил Давида.

— Спасибо, Мартун-джан, спасибо, — поблагодарила старуха. — Защитил меня. А ты, часом, не домой, сынок? — Долговязый кивнул. — Тогда помоги мне донести корзину. Уж больно тяжела.

— Хорошо, Марьям-нани. — И, собрав рассыпанные по земле груши и яблоки, долговязый взял корзину в руки и зашагал рядом со старухой.

Когда они отошли прочь, слезы обиды, злости и стыда навернулись на глаза Давида, но так как он никогда не забывал, что носит славное имя легендарного Давида Сасунского, то не дал им покатиться по щекам. Отряхнув пыль с одежды, он потер ушибленные места, оглянулся вокруг: не видел ли кто? К счастью, единственным свидетелем его позора оказалась белая курица, которая в эту минуту стояла, неподвижно уставившись на Давида. Вдруг ему показалось, что в глубине ее оранжевого глаза вспыхнули, заплясали веселые искорки.

— Кыш! — топнул он на нее сердито. — Кыш! Нечего тебе глазеть на меня!

Курица испуганно взмахнула крыльями, отлетела далеко в сторону и с безопасного расстояния глянула на мальчика своим круглым глазом, теперь уже с нескрываемой насмешкой.

Когда Давид, толкнув калитку, вошел во двор, отец его еще сидел за столом, читал газету. Опустив ее, он с изумлением посмотрел на приближающегося к нему сына.

— Вай, где ты так вывалялся?! Да ты посмотри, во что ты превратил свой новый костюм! Где ты его так замызгал, а?

Давид шмыгнул носом и виновато опустил голову, придерживая рукой оторванный нагрудный карман.

— Подрался? — с обманчивым спокойствием спросил отец и встал с места. — С кем?.. С кем, я тебя спрашиваю?

То ли от стыда, то ли по какой-то другой причине Давид, набычившись, упрямо молчал. И поскольку у его отца никогда не хватало ни времени, ни терпения на то, чтобы вызвать сына на откровенный разговор, он попросту подошел к сыну и, схватив за левое ухо привычным движением (тем самым, каким он вечером заводит будильник), несколько раз крутанул его. Ухо Давида мгновенно покраснело, повисло свеклой у левой щеки, а от сильной боли у него в третий раз за последние полчаса потемнело в

глазах, но и тут — по причине уже известной — он не проронил ни слезинки.

— Аревик! — крикнул отец Давида. — Аревик, выйди-ка из дому!

Мать вышла во двор, нарядная и аккуратно причесанная, готовая идти в гости.

— Вот, полюбуйся на своего красавца. Погляди, во что он превратил новый костюм.

Мать, увидев Давида, испуганно ахнув всплеснула руками:

— Вай, боже мой! Кто это тебя так?!

И взгляд ее сначала задержался на пыльных, всклокоченных волосах и распухшей губе сына, потом, скользнув по измятому, с оторванными погончиками и карманом костюму, с изумлением остановился на грязных исцарапанных ботинках.

— Кто… тебя так? — растерянно повторила она, вновь подняв глаза на сына.

Давид опустил голову и утер рукавом нос. Он терпеть не мог, когда его жалели, именно в такие минуты ему больше всего хотелось реветь.

— Как же, расскажет он тебе! Он же упрям, как ишак! — сказал отец и, махнув на Давида рукой, снова уткнулся в газету.

— Ладно, потом разберемся. А теперь пошли переодеваться, не то опоздаем в гости, — сказала мать и, взяв мальчика за руку, повела в дом.

И поскольку у Аревик всегда хватало времени и терпения на сына, то спустя пять минут Давид выложил матери все, что приключилось с ним в это воскресное утро.

— Представляешь, мам! Три раза получил взбучку! И все три раза — ни за что ни про что! — со слезами в голосе воскликнул он в конце своего рассказа.

Тупица

Возвращаясь из школы домой, Давид вдруг заметил Волчка, сиротливо сидевшего у ворот Армена и Сурена. Он подошел к собаке, почесал ей за ушами и ласково заговорил. Волчок, благодарно виляя хвостом, радостно закружился вокруг мальчика.

Это была охотничья лайка, которая принадлежала Руслановым, приехавшим со своими двумя сыновьями в гости к Петросянам — соседям Давида. Накануне отъезда Руслановых Волчок внезапно тяжело заболел, и хозяева вынуждены были на собственной машине вернуться в Ленинград без него. Они не могли отсрочить свой отъезд, поскольку не хотели, чтобы Олег и Юра опоздали к началу школьных занятий. Но и отправиться в такой далекий путь с больной собакой они не решились: это было рискованно. Выход из затруднительного положения нашел отец Армена и Сурена, дядя Арташес.

«Слушай, Петя-джан, — сказал он на ломаном русском языке своему гостю, — оставь Волчока у нас. Я позову ветеринара, и он будет лечить. Не беспокойся, мальчики будут хорошо за ним посмотреть. А зимой, во время зимних каникул, когда я приеду к вам вместе с Арменом и Суреном в гости, мы привезем и вашего Волчока. Хорошо?»

Спустя две недели Волчок с помощью местного ветеринара был уже на ногах, но очень скучал по своим хозяевам. Он жалобно поскуливал, мало ел, а иногда часами напролет неподвижно лежал под деревом, уставясь прямо перед собой.