Аська
Шрифт:
И как же быстро им пришел конец!
Теперь, приняв жестокий курс леченья,
всем детищам своим без исключенья
я справедливо-любящий отец...
Могу ли я "Тетнульд" обидеть свой,
край вечных льдов и год тридцать восьмой? 10)
Мой милый спутник, где твоя рука?
Ведь было бы бесстыдно, низко, нагло
забыть, как резвая в камнях бежала Накра,
как клокотала Местия-река...
Болезнь ребенка, горы неурядиц
меня
но - строчки редкие в рассветной тишине
вы тем дороже стали нынче мне!
Ты ж, "Кочмас", все казался мне пятном
на добросовестной моей работе!11)
Прошли года, и вот - в конечном счете
я мягче стал в суждении своем...
Биографы - придирчивый народ,
но здесь смолчат, почтительны и немы:
ведь скучноватая сия поэма
кормила и поила целый взвод!
Друзья мои, я вспоминаю вас,
как - голодом и жаждою томимы
в издательство калининское шли мы,
чтоб получить очередной аванс.
В мою звезду неумолимо веря,
вы караулили меня у двери,
и я обманывал в тот незабвенный час
желудки ваши, право, редкий раз!
Уж в этот день мы наедались всласть!
И не было вкусней, даю вам слово,
беспутного, шального, холостого,
чутьпенистого пива молодого,
которое пивали мы в столовой,
что "Волгой-Волгой" издавна звалась! 12)
Что ж под конец мне о тебе сказать,
заветная погибшая тетрадь,
неконченная милая поэма? 13)
Я в ней, грустя по дому, рассказал
про все, чем в детстве жил я и дышал,
про городок, где мирно вырастал,
до кровной до своей добравшись темы,
с тоской, пред коей даже вопли немы!
Последних дней моих армейских верный
всегдашний спутник, друг мой, мой близнец
в корзинке следователя, наверно,
нашла она безвременный конец!
Могу ль простить одно лишь это дело
небрежности Особого отдела?
Мой следователь, гражданин Шиловский!
Вы помните, спросил я как-то вас,
как быть мне с этой темою хреновской,
внезапно для моих раскрытой глаз?
Ведь не смогу ж я не писать о том,
что видел, угодив в их желтый дом?
Ведь выберусь же я в конечном счете!
Вы усмехнулись глупости моей:
– "Кто побывал у нас - как на работе
секретной служит до скончанья дней!"
Тогда вам дикой показалась эта
наивность желторотого юнца,
однако психологию поэта
вы вряд ли раскусили до конца...
Так вот: "в медлительной тоске ночей"
поэму
Но пусть рассказ мой не звучит угрюмо
и насмерть не сразит души ничьей,
напротив - неуверенной и зыбкой
пускай он озарит тайгу улыбкой
взамен нещедрых солнечных лучей.
Вот если он сквозь лагерную зону
на волю вырвется когда-нибудь,
эстет скривится, может быть, резонно,
нос норовя надменно отвернуть.
Еще и в том покаюсь всенародно,
что ты груба, поэма, и резка,
и вовсе "в завиточках волоска
ушку девическому" непригодна. 14)
Но автор этим не смущен ничуть:
он не берет, пускаясь в дальний путь,
в расчет ни ангелочков, ни эстетов:
сюда б их на денек, в болото это,
как щеников, носишком чистым ткнуть!
Да, "c'est la vie" - мадмуазель, месье...
Пусть вас сюжет вульгарный не смущает,
поскольку, как известно, битие
сознание людей определяет...
И вот что дико: в жизни сей беспутной
я - вне закона, я - без прав, без сил
сияние свободы абсолютной
внутри себя впервые ощутил.
Чего бояться мне? Зачем лукавить,
черт знает что строкой бесславной славить
и всяческую нечисть воспевать?
Мне наплевать на лживую печать !
Мне не к чему быть лучших строк убийцей,
смотря предусмотрительно вперед:
редактор ничего не убоится
и цензор ничего не зачеркнет,
поскольку их не будет, как не должно
быть вообще: поскольку автор сам
ответчик пред читателем дотошным
и не подвластен никаким властям.
Уравнен я отныне с графоманом
хоть разразись поэмой, хоть романом...
Слова уже теснятся, рвутся с губ...
Прости меня, читатель мой условный,
коль буду я в суждениях не скуп
и, так сказать, немного-много-словен.
Да что там! Долгой немотой измучась,
я буду просто дьявольски болтлив,
отяжелевшей проливаясь тучей
над почвою сухой бумажных нив.
Смешон мне спор писателей-вольняшек:
"Кто наш читатель?" "Пишем для кого?"
А пишут, чтоб не сдохнуть, вот с чего,
чтоб беспросветный быт не так был тяжек!
До своего спасенья я вот лично
добрался: пишется - и благодать!
Пусть марганцовкой на листах больничных -15)
но только бы писать, писать, писать!
Наш брат, пытаемый и не питаемый,
скрываясь сам в себя от всех обид,