Ася

Иголкина Леля

— Костя, возьми, — Ольга протягивает мне больничное убранство, а потом берет такую же одежду и себе.

Похоже, в этом отделении расположение палат соответствует расстановке домов в городской черте: с правой стороны — четные значения, а с левой — нечетный ряд.

— Здесь, — Оля лучше ориентируется на местности и практически меня ведет. — Давай цветы и сына. Я подержу его. Зайди один, разведай обстановку. Может быть, она не одета или спит. Сколько там женщин? — мы тормозим перед дверью, за которой определенно происходит какая-то

грубая возня. — Что там? — Юрьева оглядывается, а затем, приложив ухо к полотну, прислушивается к тому, что происходит за закрытой дверью. — Постучи прежде, чем войти!

Как в детстве! Мне бы честь отдать и щелкнуть каблуками, а затем воскликнуть:

«Как прикажете или так точно!»,

но язвительность я все-таки предусмотрительно убираю и отдаю букет белоснежных некрупных роз в нераскрывшихся бутонах Ольге, а затем стучу и, не дождавшись разрешения, почти мгновенно захожу…

Стоп! Наверное, я не туда попал. Совсем не узнаю её. Не узнаю свою жену. Этого не может быть. Что это? Как подобное вообще возможно? Кто за это ответственен? И к кому мне предъявлять претензии?

Ведь состояние моей жены тяжело назвать блаженным и умиротворенным. Подлый врач обманул меня, когда заверил, что с ней всё в порядке, а выход из наркоза прошел без неожиданных включений со стороны женской психики? Не верю… Не верю, что такое происходит наяву и я не сплю или тупо грежу, находясь под сильными галлюциногенами. Охренеть, какая с моей стороны беспечность и непонятная наивность, ведь я на всё вдуваемое мне в растопыренные уши повёлся, как зелёненький мальчишка. Как же так? Современный мир, новейшие технологии, пересмотренная вдоль и поперек доктрина, а успокоительные методы непокорных пациентов остались прежними, на уровне каменного века?

Она ведь связана? Её левая рука пристегнута здоровым смирительным наручником к железной штанге изголовья, а правая нога находится в подобном положении, но только в изножье расхристанной кровати. Белье скомкалось под непокорной пациенткой, а подушка завалилась куда-то между стенкой и разобранной постелью.

— Ася! — я вскрикиваю и моментально разворачиваю Тиму к ней спиной. — Тише-тише, детка. Черт! — вылетаю пулей из палаты и сразу натыкаюсь на спину Ольги, которая, похоже, караулит вход. — Подержи его, а лучше выйди отсюда. Побудь там с мужем. Оля…

— Что?

— Пусть Рома позовет главного врача. Пусть поставят на уши больницу. А Никита пусть сочиняет иск. Я… Я…

— Что произошло? — она прижимает детскую головку к своему плечу и переступает с ноги на ногу.

«Они связали ее, как дикое животное. Стреножили, обездвижили, зафиксировали? Эти докторишки Асю изнасиловали?» — мотаю головой и давлюсь слюной.

— Иди к мужу.

— Хорошо…

Она ведь смотрит? Смотрит мне в глаза и безмолвно, тихо плачет. Встав на колени перед кроватью, на которой лежит Мальвина, я дергаю наручник, пытаясь раскрыть захват, предусмотрительно укрытый

мягкой тканью.

— Костя? — шепчет Ася и еле слышно всхлипывает.

— Потерпи. Что это такое? — скребу пальцем по замку, который, по всей видимости, без ключа не открывается.

— Она пыталась уйти, — в наш разговор с женой встревает маленькая пациентка лет сорока-сорока пяти, соседка по палате, сидящая на своей кровати и раскачивающая с бешеной амплитудой и такой же скоростью затянутые эластичными бинтами худые ноги. — У нее открылась рана и ее…

Связали, как приготовленную на убой скотину?

— Я думала, что ты бросил меня, — хрипит жена, смеживая веки.

— Ты в своем уме? — скриплю зубами, просовывая палец между манжетой и женской кистью. — Блядь, Ася! — рычу и завожусь. — Куда ты собралась?

— Я думала, что ты… — как будто бы издалека вещает.

— Избавился от тебя? Ты психически здорова?

Да уж! Её бы показать другому специалисту после выписки из этого отделения. По-видимому, процесс восстановления пройдет не по тетрадным записям. А жаль!

— А где Тимофей?

— За дверью. С Юрьевой.

— Ты принес мне цветы? — она заглядывает мне через плечо и пялится на букет, который я положил на тумбочку. — Розочки? — блаженно улыбается. — Беленькие, очень нежные. Пахнут?

— Ты можешь помолчать? — а про себя со злостью добавляю «психопатка чертова».

— Ты не ушел, не ушел, не ушел, — всхлипнув, зажимает свободной рукой себе рот и добавляет шепотом заезженное, — прости, пожалуйста!

— Нужно позвать дежурного врача и… — подсказывает «умная» соседка. — Если бы так легко можно было освободиться, то и я бы помогла ей.

— Почему тебя связали? — упершись лбом ей в переносицу, огромным наглым буром ввинчиваюсь в женскую коробку. — Пиздец, Цыпа! Что ты вытворяешь?

Я двигаю ресницами и, вероятно, щекочу ее, потому как Ася прыскает и отклоняется.

— Куда ты хотела уйти? Почему позволила с собой такое обращение? Это же… Это было против воли?

Твою мать! Какие глупые вопросы я задаю ей, хотя прекрасно знаю на них подходящие ответы.

— У меня, наверное, — я отклоняюсь и слежу за тем, как она по-детски мило подкатывает глазки и пытается растянуть на обескровленных — до такой степени они белые с заметным синим оттенком — губах, — произошло помутнение, Костенька. А Тима…

— Он здесь, здесь, здесь! Ася, приди в себя.

— Это седативные, — подсказывает мне соседка. — Они ей вкололи приличное количество подобной химии. А что было делать? Ваша Ася не давала ночью спать. Дежурные не любят, когда пациенты буянят и пытаются после сложной операции на своих двоих убраться в неизвестном направлении. Не страшно, скоро все пройдет. Она даже замолчала на, правда, не слишком продолжительное время. Горько плакала и в бреду, когда со сном боролась, звала маму. Вы бы привезли ее родительницу или…