Ася

Иголкина Леля

— Вполне. С ним все хорошо? — отстранив лицо, заглядывает внутрь маленького кокона. — Спит, словно неживой. Это нормально? Перегрелся или…

— Он долго бодрствовал, а перед встречей с ребятами заснул. Видимо, наконец-то разморило. Устал бороться.

— Иди, Мальвина, тебя уже ждут. Прощайся, приглашай к нам, а потом…

А что потом? Я замираю возле. Тяжело дышу. Заглядываю в Костины глаза, ищу чего-то. Ищу того, чего там нет? Валерка ведь спросила, любит ли он меня. Я бы слегка переформулировала крайне своевременный вопрос. Есть ли у меня вообще жалкий

шанс? Несчастный шанс после его двух жен, одну из которых Красов вознес на чертов пьедестал неприкосновенной богини и праматери всего живущего, стать той, без которой этот дорогой мужчина не сможет жить, если мое присутствие грудью не вдохнет и не сожмет ладонью тонкое запястье, которое он сейчас мягко перекатывает между своих пальцев, словно проверяет отклик нестабильного нервного импульса на прикосновение, которое способно и убить, и воскресить, и сделать это все одновременно.

— Пройдемся по берегу.

— Пешком?

— Если ты не устала.

— Нет, — по-моему, я подпрыгиваю, выказывая щенячью радость вкупе с бесконечным и цикличным растворением. — Очень хочу пройтись…

Муж с Тимошкой идут впереди меня, а я плетусь, мечтая, позади мужчин, которых я люблю. Широкая спина, перетянутая тканью, склоненная на бок голова и монотонное бормотание — интеллектуальная беседа с малышом — все, на что мне сейчас позволено смотреть. Костя почти чеканит неширокий шаг, продавливая модельной обувью гальку, которая издает жуткий скрип, когда выскальзывает из-под его подошв.

— Ася? — повернувшись, вполоборота обращается ко мне. — Иди сюда. Что там такое? — он опускает правую руку, вытягивает и расставляет пальцы, предлагая мне раскрытую ладонь. — Тимофей проснулся. Ну? — встряхивает длинную конечность, выказывает нетерпение, сжимая-разжимая свой кулак.

— Я здесь, — подбежав к нему, хватаюсь за него.

— А вот и Юрьевы, — куда-то вдаль кивает головой.

— Где?

— Там, впереди, — он криво улыбается.

— Откуда ты знаешь? — я щурюсь и присматриваюсь, чтобы рассмотреть тех, кого Костя принял за «своих».

Две высокие фигуры маячат впереди. Мужчина и женщина! Я вижу развевающееся белое платье, бьющее широким полотнищем по худым и длинным ногам, а также светлые волосы, уложенные вокруг женской головы богатой косой, словно дорогой короною.

— Ромка выгуливает любимую жену, — мне кажется, или я слышу в тихом голосе стальные нотки злости и очевидного пренебрежения. — Кретин!

— Ты не рад встрече?

— Почему же? Я ее даже предугадал.

— Что это значит?

— Хорошая погода, пустынный пляж, у него законный выходной, а она на постоянной удаленке уже, если не ошибаюсь, десять лет. Ей-богу, откажу во всем, перестану в благородство играть и потребую обязательного присутствия на рабочем месте. Пора прекратить эту хрень, — муж дергает губами, обнажая десны.

— Что? — я задираю голову, вглядываюсь в жесткий профиль, замечаю, как движется его кадык, когда муж сглатывает, как переливается на солнце его смуглая кожа, как отсвечивает острая щетина на скулах и на верхней части совсем не бычьей шеи.

—

Ничего. Ты не будешь возражать, если Ромка будет крестным для Тимоши?

— Крестным?

Признаться честно, я пока не думала о таком.

— Костя?

— Угу, — он обращает на меня лицо.

Пронзительный взгляд, пытливый, острый и испытывающий.

— Нет, ничего, — опустив голову, жужжу под нос.

— Ее зовут Ольга, — звучит спокойный голос где-то рядом.

— Кого? — отшвыриваю носками поблескивающую от влаги гальку.

— Жену Ромки.

— Хорошо.

— Она не очень разговорчива и еще…

— Хорошо, — автоматически отвечаю, особо не вдаваясь в подробности и содержание того, про что с ним говорю.

— У них нет детей, Ася.

— И что? — теперь я вскидываюсь и начинаю внимательнее прислушиваться к тому, что говорит мой муж.

— Ничего, — мгновенно отрезает.

Непривычно видеть этого Юрьева в льняной, измятой на груди, рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, взъерошенным и каким-то абсолютно несерьезным. Он держится позади своей жены, словно боится подойти поближе и взять ее за руку. Считает шаги, старается сохранять синхронность и следовать за ней в противной точности, не сокращая ни на миллиметр имеющееся между ними расстояние.

— Привет! — выкрикивает Костя, вскидывая вверх левую руку, а правой удобнее перехватывает меня, прижимая к своему бедру.

— Мне нужно улыбаться? — шиплю. — Что ты делаешь? Отпусти, пожалуйста.

Ведь я не вещь, которой он мог бы управлять по своему хотению, а он подкидывает меня словно неподъемный чемодан, потерявший где-то ручку, за которую его владельцу было бы гораздо удобнее держать спрятанное в нем грязное шмотье и нажитое трудом и потом огромное богатство.

— Как пожелаешь, но прояви благодушие, у этой женщины не все дома, с головой не совсем порядок, а у него — неумирающая любовь. Оба, видимо, больны. Это роковая страсть, Юля. Ты ведь знаешь, что это такое!

А у него? У него все в порядке с головой? Ненавижу, ненавижу! Черт возьми, я в бешенстве. Я его… У-б-ь-ю!

— Не называй меня чужим именем, — сквозь зубы говорю. — Ты делаешь это специально? Хочешь унизить? Демонстрируешь свою власть? Мне нужно откликаться на это имя, потому что…

— Я просто оговорился. Черт возьми! — муж дергает губами и, похоже, начинает заводиться. — Блядь, — шипит и отворачивается.

Сколько можно? Сколько это будет продолжаться? Это прекратится до моей кончины или я так и не дождусь уважения от него?

— Привет, шеф, — Роман обходит заметно замедляющуюся женскую фигуру, при этом прихватывает ее кисть, до хруста — как мне кажется — сжимает мягкие суставы и подтягивает женщину к себе. — Ася, здравствуйте!

— Добрый день, — с наигранной улыбкой отвечаю.

— Оля, как дела? — задавая простой вопрос из вежливости, Костя обращается к чужой жене.

Натянутость в их общении видна невооруженным взглядом. Странная — это безусловно! — женщина, почти не раскрывая рта, хрипит приветствие и прячется за спину мужа.