Ася
Шрифт:
— Мы за тобой соскучились, Ольга Юрьева.
— Костя, — мотает головой Роман, при этом странно выгибает шею, словно принимает оборонительную стойку для незамедлительного отражения атаки того, кто вовсе не намерен нападать, но под его горячую руку необдуманно попался.
— Давно не виделись, — Красов плотоядно скалится, но я все же отмечаю, как он сильно нервничает и будто прикрывает сына, выставляя нас вперед.
— Все хорошо, — тихо отвечает определенно испуганная женщина.
— Гуляете? — а Костя продолжает разговор.
— Решили выбраться на свежий воздух.
В
Эта встреча странна и удивительна… Мы кружим вокруг женщины, которая намеренно избегает какого-либо общения. Она сжимается, опускает плечи, направляет их вперед, прячет грудь, выгибаясь всем хребтом…
— Это пытка, Костя? — я, наконец-таки, решаюсь на прямой вопрос после того, как мы расходимся в противоположные стороны. — Что вы делали? Это грубо и бессмысленно.
Я осмелела? В чем причина случайно подкатившей храбрости? Это злость? Обида? Простое недовольство? Муж грубо издевается надо мной…
— Пытка?
— Ты издевался над этой женщиной при ее муже. Показывал власть? Носом погружал своего друга, этого Романа, в кучу дерьма неизвестного происхождения? Зачем? Очевидно ведь, что женщина тебя боится, а ты…
— Ася, ты что?
— Ася? — я громко хмыкаю. — Значит, ты все-таки в курсе, как меня зовут, — последнее выкрикиваю и хлопаю руками, словно бью подрезанными крыльями. — Это экзекуция? Суровое наказание? Только вот за что? Я подарила тебе сына. Я мать, в конце концов…
— Послушай… — обхватив меня двумя руками, стягивает ободом тело, вынуждая сына крякать, хныкать и скулить. Костя поворачивает меня лицом к морю и прижимает к себе.
— Осторожнее, жена, позади тебя наш ребенок. Ася, я не специально. Слышишь?
— Мне понравились цветы, понравилась сегодняшняя ночь, не потому что ты трогал меня, а потому что ты был нежен, ласков, ты… А теперь опять! Она настолько хороша? Хоть бы одним глазком посмотреть на эту женщину. Тебе не нравится мое имя? Увы! Ничего не могу с этим поделать. Какое есть! Это неуважение, Костя.
Это, черт возьми, банальное неуважение и невнимательность. Возможно, пофигизм или все же издевательство. Господи, как это мерзко! Глупая! Я все еще прошу любви…
— Я буду извиняться за каждую оговорку. Хочешь? — не шепчет, но спокойно говорит мне в ухо. — Хочешь? Отвечай!
— Нет.
Хочу, чтобы не оговаривался! Не будет ошибок, тогда и извиняться будет не за что.
— Юрьевой не хватает общения. Она закрылась в четырех стенах и измывается над собой, при этом уничтожая Ромку. В чем пытка, Красова? В чем?
— Тебе какое дело?
Следил бы за собой! Не могу-у-у-у-у!
— Не злись, — укладывает подбородок мне на плечо. — Чувствуешь? — упирается пахом в мои ягодицы.
— Сына задавишь! Нет, ничего не чувствую, — при этом я сильно дергаюсь и отклоняюсь, подаюсь вперед, почти сгибаюсь пополам, потому как сильно вырываюсь. — Отпусти! Ой! — теряю равновесие и лечу вперед своим лицом.
Галька, крошка из ракушек, морской песок впиваются
«Я тебе завидую, Ступина» — так на прощание мне сказала Лерка, когда, притянув к себе, шептала в ухо важные слова, ради которых попросила оставить нас вдвоем наедине. — «Счастливый, видимо, билет. Бог точно есть! Тебе повезло, солнце. Я не преувеличиваю, Асенька. Твой Костя — крутой мужик!».
И все! Чему же здесь завидовать? Чему же? Участь ведь весьма и весьма неутешительна. Я обычная замена, суррогат, вынужденная мера, вероятно, но уж точно не любовь.
Мужской спокойный голос хрипит мне прямо в ухо:
— Ася, что с тобой?
Глава 13
Давай мириться, женщина?
Что такое? С ним все в порядке? Чего он на меня уставился, словно видит в первый раз? Вернее… О, Господи!
— В чем дело? — цежу, растаскивая зубами фильтр сигареты.
— Порезался, когда брился? — Фролов кивком указывает на мою щеку, которую я как будто прячу, по крайней мере, эту половину своего лица стараюсь держать в тени, и как говорят, не отсвечивать тем, что там ярко полыхает и чуть-чуть сочится. — Бандитская пуля, шеф? Или самолет заходил на посадку, а ты, как тот сантехник-неудачник, раззявив рот, стоял и создавал преграду для сверхзвуковой машины? Чирк — и у тебя глубокий шрам на нежной коже. М-м-м? Больно? Комарик прокусил твою щетину? — с причмокиванием затягивается никотином.
— На хер пошел… — шиплю, не раскрывая рта, зато сильно вздергиваю губы, демонстрируя ровный ряд зубов.
— Э-э-э-э, как некультурно, Костик. С кошкой, что ли, дрался? И чего вы там не поделили? Ты нассал в ее лоток, а потом, закапывая влажную гранату, разбросал наполнитель, попав ей катышками в глаза, рот и маленькие уши? Наследил на кухне, когда не снял грязные ботинки, крышку унитаза не опустил, натрусил бровями в суп, бзднул в душевой кабине, когда вы с киской вместе там находились? Она мне все больше нравится, боссик. С характером ягнёнок. Не хочет быть зажаренным — и это истина! Захочешь жить — еще не так начнешь вертеться. Ей то ли вертел не подходит — слишком толст и не глубоко буравит, то ли…
— Ты больной? — подмигиваю Сашке. — Я действительно порезался, когда брился.
— И так расстроился, что не стал дальше продолжать и приперся на работу с нечёсаным лицом? — круги рисует указательным пальцем, виртуально обводя мой необлагороженный овал станком.
Ему, в сущности, какое, к черту, дело?
— Вердикт — барабанная дробь — громогласная декламация женщины-судьи: «Виновен — сто процентов! Твоя малышка располосовала от души. Имела право и, очевидно, силу». Это жесткий секс, что ли? Ты на старости лет башкой поехал? Я ставлю только лишь на это. Ну же, какова цена? Пару лямов или не стоит раздевать Котяна до трусов. Ему ведь маленького Тимофея поднимать и выводить в грозный свет. Так что там было? Бритва, огнестрельный арбалет, снятый в прошлом веке с производства и выведенный из эксплуатации французский, черт возьми, Конкорд, или…