Атаман
Шрифт:
Казаки уже более часа сидели одни, почти в полной тишине, не считать же сверчков, заливающихся где-то за домом, шумом? Не на шутку рассердившаяся бабка недавно, похоже уже в пятый раз — казаки сбились в подсчетах, — позвала старого отдыхать и, когда тот опять не отозвался, сделала старику последнее «китайское» предупреждение, потом, мол, пощады не жди. И он, наконец, уступил.
— Ну, ладно, — под сверлящим взглядом супруги старик в три приема поднялся с лавочки, — радикулит проклятый замучил. Сидите уже, пойду я, а то старуха моя не отстанет, — Поднимаясь на крыльцо, он
У дверей старик остановился.
— Если что, вы, того, зовите, подсоблю чего-нибудь. Не стесняйтесь. Бабка у меня только так, с виду сердитая, а когда что надо, завсегда не против.
— Нет, но сколько он еще будет кота за яйца тянуть? — Колька только что освободил место у прицела напарнику Юре Гойде и теперь вышагивал от забора до крыльца, в полголоса возмущаясь. — Пикап подозрительный уже два часа как к нему прибыл. И — тишина. Затих, гаденыш. Явно что-то замышляет. Юра, ну что там?
— Что-то есть, — шепотом проговорил тот и сунул приготовленный на всякий случай моток бельевой веревки в карман, — какое-то шевеление во дворе. — Юра плотнее приник к окуляру. — Огоньки. Кажись, закуривают.
Колька легким прыжком подскочил к забору:
— Дай мне глянуть.
Гойда без возражений подвинулся на скамейке.
— Ах вы, суки. Юра, готовься, сейчас, похоже, кто-то выйдет.
На улице скрипнула калитка, и раздались приглушенные прощающиеся голоса.
— А к чему готовиться? — не понял Юра и на всякий случай придвинулся ближе.
— Брать будем.
— Кого брать?
— Да что ты такой бестолковый, — Колька уже пробегал мимо опешившего Гойды по направлению к калитке, — давай за мной.
Из калитки Колька выскочил пригнувшись и сразу рванул по улице в сторону реки. Туда же спешным шагом удалялась едва различимая в темноте фигура. Гойда, не уверенный в том, что его напарник действует верно, попытался попридержать за плечо разошедшегося товарища, но с таким же успехом он мог бы попробовать остановить разогнавшегося носорога.
Фигура, не оглядываясь, торопливо удалялась к парому — району реки, где когда-то действовала эта переправа, а сейчас висел хлипкий мостик. В ночной темноте его силуэт скорее угадывался, чем виделся чётко. Под ногами остывал разогревшийся за день изрытый ямками асфальт. Юра больше смотрел под ноги, чтобы не навернуться, чем вперед. И только Колька каким-то чудом успевал отслеживать ситуацию и там и там. Расстояние стремительно сокращалось. Самогон уже почти бежал, стараясь ступать неслышно, за ним, едва поспевая, вприпрыжку бухал туфлями Юра. На ходу Колька оглянулся и негромко предупредил:
— Давай потише.
Юра приподнялся на цыпочки, но так бежать было неудобно, и он начал отставать. Когда до фигуры оставалось метров двадцать, она вдруг резко обернулась и, заметив преследователей, резко рванула в сторону прибрежных зарослей. Скрываться смысла уже не было, и Самогон, рявкнув на всю пустую в этот час набережную: «Стоять, милиция!», что было духу помчался наперерез. Гойда — за ним. Какое-то время берег реки оглашал треск ломающегося, словно по нему мчался
— Больше ни шагу, а то «языка» нам растопчешь.
Только тут Юра заметил под ногами свернувшегося калачиком, закрывающегося голову руками человека.
— Чего это он?
— Чего, чего, «Ван Дам», блин, нашелся. Ногами махать вздумал.
В этот момент задержанный всхлипнул и жалобно с явным акцентом протянул:
— Что я вам сделал?
Самогон, не пожелав ответить на сакраментальный вопрос, подхватил его с одной стороны:
— Давай, напарник, берись под другую руку, сдается, что он сам идти не сможет.
Юра беспрекословно подчинился.
Всю дорогу, пока задержанного сопровождали к ближайшему фонарю, который казаки разглядели у подвесного моста, он не сопротивлялся. Иногда прихрамывал, как показалось казакам, в расчете на сочувствие, шмыгал носом, пытался вытереть стекающую по подбородку кровь. Его сдерживали сразу с двух сторон. Шли молча. У фонаря «языка» отпустили. Он тут же уселся и, глядя снизу вверх, вытер тыльной стороной ладошки под носом и поправил разорванную на плече футболку. Потом он замер и настороженно уставился на своих конвоиров. Это был то ли кавказец, то ли цыган. Смуглый, с крупным горбатым носом, худой, невысокий, несколько дней не бритый. Одет в какие-то замызганные штаны и грязную футболку с яркой надписью латиницей. Не местный. Во всяком случае, ни Колька, ни Юра его раньше не встречали. Колька без слов треснул ему подзатыльник. Тот затравленно согнулся и закрылся руками.
Казаки опустились рядом на корточки. На всякий случай огляделись. Тихо. Этот район и днем-то не особо посещался, если только кому-нибудь не приспичит на ту сторону сбегать. Случалось, здесь рыбаки на мостике устраивались, но то чаще с утра. В этот поздний час сюда вряд ли кто завернет. Пляж тоже далеко. Покачивался, поскрипывая на деревянных креплениях, тоненький веревочный мостик над Лабой, тускло освещал кусочек разбитой тропинки к нему чудом не разбитый фонарь на старом столбе. Где-то вдалеке за рекой гулко кричал филин. Совсем рядом раздался плеск воды под сильным хвостом неведомой рыбины.
— Сом балуется, — прокомментировал завзятый рыбак Гойда.
— Ну, что? — Самогон грубовато ухватил «языка» за шиворот, — рассказывать будешь?
Тот округлил глаза.
— Что рассказывать?
Самогон без замаха чувствительно вдарил ему локтем в челюсть. Та хрустнула. Голова цыгана дернулась, и он снова заскулил:
— За что?
— Хорош скулить, падаль. Говори быстро и только правду.
— Что говорить?
— Ну, для начала, ты у нас кто, цыган?