Атомка
Шрифт:
Люси осталась в куртке — в прозекторской слишком холодно, чтобы можно было раздеться, да и откуда тут взяться хотя бы крохам тепла. Скрестив руки, она судорожно впилась пальцами в нейлон. Убийца истязал жертву, прежде чем сунуть ее в морозильник.
— Вот сукин сын.
Поль Шене переглянулся с фотографом и кашлянул:
— На коже лодыжек и запястий много повреждений: парня связали, он пытался освободиться, но ничего не вышло.
— Сексуальное насилие?
— Никаких следов.
Люси потерла себе плечи. Говнюк, который покалечил Кристофа Гамблена, хоть от этого кошмара его
— Пытал, потом заморозил?
— Похоже, да. Ни одна из ран, нанесенных скальпелем, не была смертельной.
— То есть убийца не паниковал и не действовал в состоянии аффекта.
— В любом случае надрезы недостаточно глубоки, чтобы жертва могла потерять много крови. Тебе наверняка когда-нибудь случалось порезать палец о лист бумаги: ужасно больно, но крови почти нет — так и тут.
Люси делала долгие паузы между вопросами. Она глаз не могла оторвать от израненных пальцев жертвы. Кристоф Гамблен царапал ногтями лед до крови. Кристоф Гамблен не хотел умирать, он хотел вырваться из стиснувших его ледяных стен. Но не смог.
— Как ты считаешь, убийца хоть сколько-то петрил в анатомии?
— Трудно сказать. Такое мог сотворить кто угодно. Он делал все это… — Поль щелкнул пальцами, — просто ради того, чтобы причинить боль.
— А что ты думаешь о времени смерти?
— Я изучил графики температуры и характеристики морозильной камеры. Думаю, смерть наступила где-то к полуночи, плюс-минус два часа.
Шене продолжал готовить инструменты:
— После вскрытия нам нужно будет поговорить о гренобльском деле, досье по которому мне прислали ближе к вечеру. А ты-то в курсе?
Люси вспомнила хронику происшествий, которую читала в машине и которая так ее взволновала:
— Паскаль Робийяр в двух словах пересказал мне историю с утопленницей из горного озера. Я здесь еще и поэтому.
Поль крепко завязал на спине синий форменный халат и встал по другую сторону стола, на котором лежал труп. Лицо судмедэксперта было серьезным.
— Тебе лучше чуть отодвинуться, Люси, я сейчас сделаю разрез и вскрою тело…
— Да ради бога! Все будет в порядке.
Патологоанатом взялся за работу. Маску он не надевал. Люси знала: однажды Поль Шене догадался, что жертва наглоталась рома, только по запаху, исходившему от вскрытого им желудка. Почувствовав, что ноги стали держать хуже, она все-таки отступила на несколько шагов. Первую стадию аутопсии — когда с лица снимают кожу, чтобы получить доступ к черепу, а затем и к мозгу, — наблюдателю особенно трудно выдержать. Потому что, во-первых, тут подключается пила и брызжет кровь вперемешку с осколками костей, а во-вторых и в-главных, у мертвого человека отбирают то, что в нем еще оставалось человеческого: глаза, нос, рот.
Шене действовал строго по инструкции, а фотограф без передышки снимал: отпечатки можно будет использовать, например, в суде вместе с заключением судмедэксперта. Вскрытие черепа и извлечение головного мозга, разрез кожи от подбородка до лобка, чтобы получить доступ к грудной и брюшной полости, изъятие из глазных яблок стекловидного тела… К концу первого часа аутопсии все органы жертвы были взвешены и внимательно изучены под лампой. Не только затем, чтобы выявить наличие повреждений, — внешний
— В пузыре полно мочи. Сильное охлаждение, должно быть, помешало ему облегчиться. Все это пойдет к токсикологам.
Люси провела рукой по лицу. Запахов она больше не чувствовала: ее обонятельные клетки пресытились, — но ощущала, что выпотрошенное тело, разложенное перед ней на столе, не превратилось в кучу требухи, что это человек и что он кричит о своей боли, муках, бессилии. Она подумала о родителях Гамблена. Наверное, новость им уже известна, наверное, они еще не пришли в себя. Их мир никогда больше не будет таким, как был. Она попыталась представить себе лица, реакции этих незнакомых ей людей. Был ли Кристоф их единственным сыном? Общался ли он с родителями?
Люси почувствовала, как перемещается во времени и пространстве. В прозекторской внезапно смерклось, и Энебель оказалась за ее пределами. Услышала, как стучат в двери ее квартиры… Ночью… Увидела, как загорается свет в темных комнатах — далеко, очень далеко от нее… Маленькое сожженное тельце, только ножки остались нетронутыми — наверное, были чем-то защищены от огня…
От света хирургической лампы стало больно глазам. Люси вдруг развернулась, кинулась к двери, толкнула, шатаясь, выбежала в коридор. Ее вырвало, и она соскользнула по стене, зажав голову руками. Все вокруг кружилось.
Чуть позже подошел Шене:
— Может, пойдешь приляжешь?
Люси покачала головой. Во рту было скверно, на глазах выступили слезы, она с трудом поднялась:
— Прости, со мной сроду такого не случалось, я думала, что…
Она замолчала. Шене взял ее под руку и, поддерживая, повел по коридору.
— Сейчас все уберу. Не переживай: дело просто в небольшом раздражении окончаний блуждающего нерва. Я закончу вскрытие без тебя, а им скажем, что ты оставалась до конца. Можешь сейчас пойти в мой кабинет, он на втором этаже, — отдохнешь в кресле. Все пробы для токсикологов я принесу тебе туда.
Люси отказалась:
— Нет, не хочу. Ты должен рассказать мне о гренобльском досье, надо…
— Ладно, увидимся в кабинете через час. Чтобы слушать то, что я тебе расскажу, нужны ясные мозги…
Поль повернулся и ушел в прозекторскую. Дверь за ним уже захлопнулась, но голос еще звучал:
— …потому что история странная. Очень и очень странная.
9
Запыхавшийся Шарко вихрем ворвался в комнату, где еще сидели за работой Паскаль Робийяр и Никола Белланже. Коридоры дома номер 36 в том крыле, где Уголовная полиция, между тем опустели. Коллеги из других групп большей частью вернулись домой, к семьям, или беседуют с приятелями за стаканчиком в каком-нибудь столичном баре.