Аврора

Соловьев Михаил

— Уймись ты, пианист, — тихо проговорил пятый, что гаркал о законе, и парень сразу убрал руки со стола, — Ты, Ирка, странная какая-то. С виду институточка, а характера у тебя на десять мужиков. Мне когда Федор за тебя обсказывал, я думал часом, не любовь ли у вас. Сейчас гляжу, нет. Я единственный из всех твою историю до конца знаю, и полоскать ее лишний раз нет резона. По правде нашей надо бы тебя зарезать, а по совести, куда ни ткни, ты везде чистая. Ребятишек у себя там спасала, — махнул он рукой, — Ярня-паскуду сосчитала за минуту. Мне когда рассказали,

я сильно удивился, что за краля такая в Ойске нашем появилася. Потом легавых развернула, уж не знаю как, но не за наш счет — точно! Здесь-то тишина, будто и не было в городе нас?

— Мы, Ирка, потому и бумаги решили тебе отдать, — продолжил Хитрован, — Просто в них политика, а нам перемены во властях совсем не нужны. Целый сход собирали. Был там, правда, один, что с социалистами банки хлопает, вроде авторитетный каторжанин, а зараза эта революционная уже в ём. Чуть не остановили бедолагу.

— Остановили? — удивилась Ирэн.

— Остановили, значит уже не вор, тетка Ира, — неожиданно заговорил Антоха.

Девушка вздрогнула от неожиданности, но реакции воров на его замечание не было никакой — будто равный кто сказал.

«А он и есть равный, — сообразила Ирэн, — Вор. Только маленький».

— Так что нету нам нужды в твоей смерти, — продолжил пятый, — Берешь бумаги, и делаешь с ними что хошь! Мы же тебя хоть как на разговор вытащили ба, сколько можно Хитровану по углам тихариться? Ясность нужна. Работа страдает! Сейчас уж вышло, как вышло, хотя вроде без сильных жертв. Антоху проверили, теперя тебя. Вроде после этого разговора и дальше жить можно? А, воры?

Одобрительное гудение за столом. Теплота чувств. Доброжелательные взгляды.

— Чай ставь, Ефейка! — распорядился Хитрован, — Ляжешь, Антоха? — тот замотал головой, — Ну теперь твоя очередь, девка, ты же не только за бумагами пришла?

— Нет, — мотнула головой Ирэн, — Я с предупреждением.

— Говори.

— Ярня каждый из нас помнит, — начала девушка, — Самая гадская порода человеческая у него была, ближнего дерьмом мазать. Вроде и не обгадился товарищ, а воняет ото всех, и где враг, не разберешься. — Воры заинтересованно слушали, — Вами чего Зубатов собирался заниматься? — продолжала Ирэн. Донесли ему, что политика у вас, а Лопотуша будто революционных идей с Америки понавез. Вот он, Федор, на вас и прицелился.

— А ты что же? — щурился тот.

— Что-что? — удивилась Ирэн, — Убедила, что нет ничего.

— А он?

— А что он? После Кишиневского погрома ко мне доверие полное.

— Ясно. Дальше.

— Так я о чем сказать-то хочу: Ярень сам такого придумать не мог, есть Федор кто-то, что нажевал ему такого, чтобы донес. Враг у тебя имеется среди близких. Он и про Ярня с охранкой знал, и тебя хотел зачем-то сковырнуть.

— Глубоко копнула, девка, — шевельнулся пятый, — И какие мнения будут, господа воры?

— Я так скажу, — ответил за всех Хитрован, — Вопрос мой, мне и банковать. По Ирке всё?

— Ясна все, — махнул кавказец, — Парядок!

— Басарыка? —

повернулся Федор.

— Согласен с Мамукой.

— Дядя Юра?

— За!

— Лопотуша?

— Рад за тебя, дочка, — улыбнулся в бороду гигант, — Честь по чести и себя и нас всех отстояла!

— Закончили, граждане воры, — поставил точку Хитрован, — Кто хочет, чай пьет, а кто по делам валяет. Ты, Ирка, здесь ночуешь?

— Нет, я домой пойду.

— Поедешь, — жестко сказал Федор. — Дядя Юра, сейчас по делам скатается и пролетку вернет через полчасика. Ночью по Ойску одной гулять не стоит.

Давнее чувство воровского товарищества и большой семьи снова поселилось в душе Ирэн. Захотелось сказать что-то теплое, но она побоялась расплакаться. Что-то и так противно щипало в уголках глаз уже с минуту.

— Ладно, Ирка, — поднялся дядя Юра, — Даст Бог, мы с тобой еще свидимся, но если что надо будет по Москве, там меня и найдешь. С любого рынка любой пескарь тебя ко мне приведет. Прощевай.

Сразу ушел и Басарыка, кивнув на прощание лишь головой. Обернулся лишь в дверях и глянул разок острым глазом.

Чай пили впятером. Ефейка грохотала посудой, подавала-убирала. Чувствовалось и в ней немалое воодушевление. Антоха в беседе почти не участвовал, но воры с его присутствием явно считались, поглядывая иной раз на него, будто мнения спрашивая.

«Вырос, — поняла Ирэн, — Скорее всего, что от поручительства за меня не отказался».

Мамука все молча швыркал чай вприкуску и только косил вороньим глазом на присутствующих.

— Ладно, Ирка, — поднялся Хитрован на цокот копыт за окном, — Похоже, пролетка вернулась. Не расстроилась? — неожиданно заглянул он ей в лицо, — Если да, так ничо. Вся наша жизнь такая, а когда с ворами, в два раза оборотистей будет. Антоха теперя такое слово среди нас имеет — ух! — Махнул он рукой, — Большой вор выйдет! Ему когда дядя Юра ножик по горлу приставил, только смеялся: режь, говорит, дядька, а от Тетки Иры я не отрекуся, и слово мое воровское пускай со мной умирает! Тот сказал мне потом, мол, первый раз такое видал, а уж он-то всякого насмотрелся. Когда Соня Блювштейн покойная с «Червонными валетами» за общее договаривалась, он там тоже был. Слушал мысли ее. С той поры к серьезным и умным девицам с чувством относится. Как про тебя узнал, сразу расспрашивать взялся. Все не верится ему, что Соня его на Сахалине загнулась.

— Сказал, не удержался? — наступала Ирэн.

— Уймись, — засмеялся Федор, — Раз уж он в Ойске, нынче грех было не использовать! Я-то тебе верил, а без иха присутствия разговора бы не вышло, почему так и обставился. Голоса, знаешь, зачем спрашивал?

Пауза.

— Чтобы патом нэ отказалысь, — швыркнул из блюдца Мамука.

— Точно! А ты молодец! Как Басарыку-то осадила — знал, что не дрогнешь! Так почему я в тебя уверился?

— ?? — вопросительно махнула головой Ирэн.

— Антоха за тебя горой, а этот шкет всех нас еще переплюнет. Дай ему время тока …