Аврора
Шрифт:
— Почему бы и нет? Но не это главное. Мне нужно, чтобы вы порылись в ее шкатулке, в бумагах, во всем, что представляет для нее ценность. А также, — тут она бросила взгляд на Аврору, — мне угодно, чтобы вы попытались выяснить степень ее замешанности в исчезновении графа Филиппа. Разумеется, вы поскачете туда один — вашего «аккомпаниатора» свалил внезапный недуг! Но сначала вам предстоит провести немало часов в обществе Эльзы, ее бывшей гувернантки, которая сейчас привела вас сюда: фон Платен ее прогнала, изуродовав ее лицо и тело... Девушка растолкует вам все необходимое о замке Монплезир: расположение комнат, обстановку, а главное, место, где она хранит свои тайны, — если, конечно, она
— В постели? Разве Ваше высочество желает, чтобы...
— ...чтобы вы стали ее любовником? Более чем вероятно, что она обронит перед вами платок. Вы молоды, недурно сложены и не уродливее прочих. Особенно в маске, когда притворяетесь, будто маскируете свои недостатки. Я уж не говорю о голосе! Вот видите: набирается столько достоинств, что эта старая потаскуха просто обязана испытать приступ вожделения! Говорят, ее постель не минуют даже лакеи.
— Но я никогда бы не смог... — взмолился несчастный. — Вашему высочеству наверняка известно, что для совершения некоторых... действий у мужчины должно возникнуть хотя бы немного...
— Влечения? — усмехнулась герцогиня. — Уж вы постарайтесь! Напейтесь, примите какого-нибудь привораживающего зелья. Главное, чтобы она была довольна!
— Если мне будет позволено вставить словечко... — напомнила о себе Шарлотта Беркхоф. — Ходят слухи, будто бы в распоряжении этой особы есть больше способов добиться удовлетворения, чем у вакханки или у жрицы любви...
Во время этой беседы Аврора помалкивала. На Клауса она взирала с искренним состраданием и легким испугом. Было видно, что он смущается обсуждать в ее присутствии подобные темы. Он не смел поднять на Аврору глаза, что трогало ее гораздо сильнее, чем те влюбленные взгляды, которые он на нее бросал, когда воображал, будто она отвлеклась. Все это не мешало ему быть для нее отличным спутником в путешествиях, достойным полного доверия. Сейчас она поняла, что ее долг — хотя бы немного помочь Асфельду. Аврора встала, подошла к нему и положила руку на плечо молодого человека. Через сукно мундира она почувствовала, как дрожит его тело.
— Если я не ошибаюсь, от вас требуют слишком многого, — с нежностью в голосе заговорила она. — Но вы обладаете неисчерпаемой доблестью, а на войне как на войне... Ее высочество изъявляет естественное желание выяснить, какую роль играет эта женщина в судьбе ее дочери. Я все больше убеждаюсь, что она полностью осведомлена обо всем происшедшем. Если вашими усилиями мои сомнения рассеются, то...
Клаус, ощущая в этот момент лишь одно — прикосновение ее шелковой руки, — поднял глаза, и она прочла в них, что ради нее он готов на все, даже на спуск в адское горнило.
— ...то я ее убью, — закончил он за Аврору. — Клянусь, я это сделаю!
— Я вам запрещаю! Во всяком случае, не делайте этого без меня. Я хочу это видеть!
— Все уже решено, — веско проговорила Элеонора, с живым интересом следившая за этой сценкой. — Выше голову, Асфельд! Если вам и предстоит неприятное занятие, то оно займет совсем немного времени. К тому же вам может повести: вдруг ваша миссия окажется совсем короткой, и до худшего и не дойдет? Мы будем с нетерпением ждать вашего возвращения. Эти люди ждут представления, и они его получат!
Клаус выпрямился, щелкнул каблуками и гаркнул:
— Служу Вашему высочеству! Когда мне выезжать?
— Как только Эльза сообщит вам все полезные и необходимые подробности. Да, чуть не забыла: у вас есть верный слуга, в котором вы были бы полностью уверены?
— Йозеф, мой денщик. Мы с ним молочные братья.
— Раз так, возьмите его с собой и поселите на постоялом дворе поближе к Монплезиру, где, без сомнения, расположитесь и вы сами.
С этими далеко не оптимистическими словами она отпустила молодого офицера. Тот склонился в глубоком поклоне, косясь при этом на Аврору. Вид у него был такой грустный, словно он никогда больше не ожидал увидеть ее. Затем он проследовал в кабинет герцогини, где его уже ждала Эльза.
Элеонора Целльская помедлила, пока за ним закрылась дверь, и только потом повернулась к своим гостьям...
Через несколько дней роскошная дорожная карета, на дверцах которой красовались золотые леопарды, лазоревые львы, серебряные серпы, золотая звезда и львиные пасти — герб герцогов Брауншвейг-Люнебургских, выехала за ворота Целльского дворца под охраной дюжины конных гвардейцев. Еще мгновение — и она остановилась перед домом баронессы Беркхоф; хозяйка дома поспешно разместилась внутри кареты с помощью двоих лакеев. Из-за промозглого холода и тумана женщине пришлось одеться так, словно она была жительницей дальнего Севера: в несчетные юбки, в многослойные бархатные одежды и шелковые платки, не считая головных уборов, почти полностью скрывавших ее голову. Поверх всего этого на баронессе была еще и теплая черная накидка с широким капюшоном на беличьем меху, а также плотная бархатная муфта, в которую она кутала пальцы в шелковых перчатках.
Герцогиня Элеонора, протянувшая ей руку из глубины кареты, была закутана точно так же, разница состояла лишь в том, что ее накидка была подбита не белкой, а горностаем. А во всем прочем одежда обеих была совершенно одинаковой по цвету и бесформенности, разве что герцогиня накрыла себе колени дополнительной пелериной из меха выдры.
— Как я погляжу, вы совсем окоченели, моя бедная Беркхоф! — сказала она со смехом, когда фрейлина наконец устроилась с ней рядом. — Как вы себя чувствуете?
— Неплохо, Ваше высочество, благодарю вас. Вашему высочеству известно, какая я мерзлячка, но, хвала Господу, нога заживает.
— Сейчас вы согреетесь. Здесь стоят две жаровни с раскаленными углями, а этой пелерины нам хватит на двоих. Трогай! — крикнула она форейтору.
Ступеньку подняли, дверцу затворили, и карета с полуспущенными заслонками на окнах снова покатилась по заснеженной дороге. Она выехала за ворота города так, будто целью поездки был Гамбург, но быстро свернула резко влево, на дорогу, ведущую к Фердену и Бремену. Это путешествие представляло собой победу герцогини, которая теперь, удобно устроившись на бархатных подушках и откинувшись назад, зажмурила глаза, чтобы лучше насладиться своим торжеством: она все-таки сумела вырвать у мужа разрешение нанести визит дочери. Для этого ей пришлось приложить немало усилий.
Три дня назад, вернувшись с «охоты на диких гусей» на болотах Аллера, герцог находился в настолько дурном расположении духа, что его супруга сочла за благо воздержаться от сарказма на тему его охотничьей добычи. Она отлично знала, что цель поездки мужа была совсем иной. Она лишний раз в этом убедилась, когда, заглянув перед трапезой в картинную галерею, застала там супруга с заложенными за спину руками и со втянутой в плечи головой: в такой позе герцог кружил вокруг столика на одной ножке, смахивая на старого китайского мудреца, вынашивающего важную мысль. Придворные в заметной тревоге сгрудились на другом конце зала, не горя желанием вступать со своим государем в опасный разговор. Элеоноре подобные страхи были чужды: она прекрасно знала Георга Вильгельма и за долгие годы научилась не бояться его. Усевшись неподалеку от столика, она обратилась к мужу: