Аврора
Шрифт:
— Я прибыла к дочери, — объявила она, не обращая внимания на их попытки представиться. Видимо, из этой пары и состоял — во всяком случае, в значительной степени — альденский «двор». В отворившейся двери появилась горничная с кипой одежды в руках. При виде дамы в величественном одеянии, с закрытым кисеей лицом она поспешно присела в реверансе. Дама отодвинула ее властным жестом и шагнула в дверь, не позволив ее затворить. Прежде чем самостоятельно захлопнуть дверь, гостья приказала:
— Никто не должен нас беспокоить!
Как Аврора и ожидала, это была комната Софии Доротеи, которую она увидела сидящей у камина на готическом
— Прошу меня извинить, мадам, но я не желаю вас видеть!
— Раз так, закройте глаза. Я хочу с вами поговорить. Это кажется мне вполне естественным, и до сих пор для этого не требовалось особого дозволения...
Одной рукой она обнажила лицо, другой сделала недвусмысленный жест — прижала палец к губам.
— Вы!.. — ахнула София Доротея. Уже в следующее мгновение она усвоила правила игры и, к несказанному облегчению посетительницы, произнесла с усталым вздохом: — В этом я не могу вам помешать.
Подражая присущей герцогине врожденной величественности, Аврора подошла к огню, протянула к нему руки, с которых успела стянуть перчатки, и молвила, блаженно жмурясь и растирая себе пальцы:
— Адский холод нынче! — Голос был тихий, словно от усталости после тяжелой дороги. Теперь диалог, начатый таким образом, было невозможно подслушать снаружи.
Затем Аврора подвинула второй стул ближе к стулу «дочери», но так, чтобы он был повернут спинкой к двери.
— Начнем, пожалуй! — с облегчением сказала она, вытягивая к огню ноги.
— Вам могут чего-нибудь принести, — обратилась к ней София Доротея громко, с прежней враждебностью в голосе. — Горячий шоколад, чай?
— Ничего не нужно, благодарю. Для этого понадобилось бы впустить служанку, а я не намерена у вас задерживаться. Хочу только задать несколько вопросов...
— Постараюсь на них ответить, но сначала задам свой: где моя мать?
— Внизу, в карете, притворяется баронессой Беркхоф. Мы успели обменяться накидками, прежде чем ее узнали. Слава богу, мы с ней одного роста, а я начинаю находить в себе талант к лицедейству...
Пленница — назвать ее иначе не повернулся бы язык — попыталась улыбнуться.
— Можете в этом не сомневаться. Что вы хотите узнать?
— Что именно произошло в ночь с первого на второе июля. Полагаю, местом действия служил Херренхаузен?
— Вы правы. Мы с вашим братом готовились к бегству.
— Куда?
— Сначала в Вольфенбюттель. Возможно, вы помните, что до ганноверского сватовства меня намеревались выдать за герцога Антона Ульриха, но одного визита курфюрстины Софии оказалось достаточно, чтобы все расстроить и переубедить моего отца... Вольфенбюттели — наша родня, наши ближайшие соседи, к тому же они так милы! Но в мгновение ока они превратились во врагов, тем более что они — католики и союзники французского короля. Когда пребывание в Ганновере стало для меня невыносимым, я написала им письмо с просьбой предоставить мне убежище хотя
— Зачем вы его вызвали? Разве недостаточно было бы написать, что свидание отменяется?
София Доротея отвела полный печали взгляд.
— Я должна была все объяснить ему сама. Вы не представляете, как разгулялась его ревность, как он спешил с отъездом! Для него было невыносимо и дальше представлять меня в объятиях супруга. Он вернулся из Дрездена только для того, чтобы увезти меня, а я, признаться, мечтала покончить со всей этой ложью, притворством, лицемерием, к которым нас принуждали. Мы хотели одного: возможности любить друг друга открыто и как можно дальше от всего этого ганноверского зловония!
— Итак, он явился. Что было дальше? Бледное личико залилось краской.
— Мы не довольствовались встречей в несколько минут и предались страсти. Ведь минуло много месяцев с тех пор, как нам последний раз было даровано это счастье! Филипп успокоился и согласился изменить свои планы. Мы уже воображали себя за пределами досягаемости, фантазировали, как поскачем прочь из Ганновера, пересечем границу, обретем убежище у друзей... и станем наконец счастливыми! Это было так сладостно, что мы забыли о времени. Нас разлучила не помнившая себя от тревоги Кнезебек, напомнившая, что летнее утро начинается очень рано. Перед расставанием Филипп сказал мне: «Увидимся через три дня!» Сказал — и унесся, как гонимый ветром туман. Больше я его не видела... Потом начался весь этот кошмар: бешенство свекра, ненависть мужа, презрение свекрови. Меня лишили бесценной Кнезебек, у моих дверей поставили охрану. Но худшее в другом: мне сообщили, что моего возлюбленного больше нет в живых.
— Где? Когда? Как?!
— Я не знаю. Когда министр Платен принес мне это страшное известие, я хотела броситься к свекру. В сущности, один он проявлял ко мне прежде какое-то подобие участия. Но стражники преградили мне путь своими алебардами. Так я узнала, что стала пленницей. Вечером ко мне не пустили проститься на сон грядущий, как обычно это бывало, моих детей. С тех пор я нахожусь в полном отчаянии, я не хочу больше жить. На этом свете меня ничто больше не держит...
— Вам предоставили какие-нибудь доказательства?
— Кто станет предоставлять доказательства женщине, нарушившей супружескую верность? Мне даже не пожелали сказать, как поступили с телом Филиппа, передали ли его родным...
— Если бы это произошло, меня бы здесь не было. Мне тоже сказали, что он убит — на дуэли, графом Липпе. Но это полнейшая глупость! Послу саксонского курфюрста, потребовавшему вернуть командира гвардии, что-то наплели о неудачном бегстве.
Посол не поверил и попросил разрешения отвезти в Саксонию останки. А я и вовсе отказываюсь верить в смерть брата, которую невозможно доказать... А теперь скажите мне: куда Филипп отправился, покинув вас?