Аврора
Шрифт:
— Детей я уже родил, — строго ответил директор. — А вот ты… Ты была замужем? — неожиданно спросил он, хотя ответ знал.
— Не была.
— Почему? — тут Цанаев сам смутился. — Прости за дурацкий вопрос.
— Ничего, — Аврора улыбнулась, а Цанаев только сейчас стал, как ему казалось, ее понимать. У нее, видимо, это рефлекторно, выработано годами и нелегкой судьбой — две улыбки: одна — открытая, чистая, приятная, а есть еще улыбка-маска, за которой она скрывает все свои чувства, переживания и тяготы, но это тоже улыбка, странная улыбка, быть может, она не хочет свою пожизненную печаль
«Урина, я сам безграмотный, поэтому чабан, и боюсь, у тебя судьба будет такой же. Я тебе любые книги куплю, выучись сама… Вот тебе букварь, в этом я помогу… Учись, не то жизнь твоя будет хуже бараньей.
Так я стала сама учиться. Очень полюбила книги, учебу, чтение, что отец, хоть я и нужна была на точке, определил меня в районный интернат. Мне был тогда уже десятый год, и меня вначале посадили во второй, а через месяц, увидев мои знания, в третий класс.
Я была круглая отличница, и не читала, а буквально ела книги, будто зная, школа не для меня. Так и случилось. Когда я была в седьмом классе, мать умерла, и я вместо нее — единственная женщина на точке… Но книги я не бросила, самостоятельно прошла весь школьный курс и даже более, а вот аттестата не было.
Тут страна СССР развалилась. Наша кошара разорилась. А в Чечне какие-то революционные дела, генерал пришел к власти, призвал к борьбе за свободу, и мои братья присягнули в верности Родине. Так свое слово и сдержали, все погибли, — тут ее голос заметно дрогнул. Цанаев подумал, что она вот-вот заплачет, но нет, сдержалась. На ее лице появилась эта странная, улыбка-маска, которая как-то быстро сошла, и Аврора продолжила: — В начале девяностых, когда у нас в стране продавалось и покупалось все и вся, впрочем, как и сейчас, мой старший брат как-то говорит мне:
— Вот тебе подарок — школьный аттестат, ты ведь об этом мечтала?
Рассматриваю аттестат — вроде выдан мне, и все в порядке: средняя школа № 26 г. Грозного, печать и подпись директора.
Я пошла в эту школу, прямо к директору. Он рассмотрел без особых эмоций мой аттестат и спрашивает:
— Что ты, девушка, хочешь?
— Настоящий аттестат, — говорю я.
Тогда он тут же разорвал мой аттестат и говорит:
— Ответишь на десять вопросов по школьной программе — получишь. Он задал гораздо больше вопросов и подвел итог: — Ты достойна иметь аттестат, и у нас у обоих совесть чиста.
Как я была рада! Я мечтала стать врачом, но на медицинский факультет такой конкурс, и меня сразу предупредили: без взятки не возьмут. И тогдая поступила на химико-биологический, где был недобор…
Сегодня многие говорят, что девяностые годы — самое трагичное время в истории Чечни. А я тогда была студентка и считала и считаю, что это было самое счастливое время, по крайней мере, для нашей семьи. Потому что в то время все знали, что
Только вы не думайте, как все сейчас считают, что мои братья были боевиками, значит, бандитами и прочее. Мои братья были верующие, очень набожные, и я считаю честными до конца, что их и сгубило. Правда, они были малообразованны и, наверное, поэтому поддались агитации и пропаганде того режима, стали военными. И не просто так, а им выдали табельное оружие и у них были удостоверения, где я видела печать: «Министерство обороны Российской Федерации».
Тогда я спросила:
— Может, и эти удостоверения, как и мой аттестат, вы купили на базаре Грозного?
— Ты что? Ненормальная? — ответили братья. — Мы присягу дали на военной базе в Моздоке. И зарплату нам в аккурат каждый месяц из Москвы какой-то полковник привозит, все по табелю, обещают пенсию за выслугу лет.
Как я знаю, перед самой войной, якобы для продления срока, эти удостоверения у братьев забрали. Позже, когда война уже шла и один брат уже погиб, я у остальных спросила:
— Почему вы воюете? Ведь силы явно неравные. С автоматом против танка и самолета? — на что они ответили:
— Мы клятву дали. От своего слова не отступим, пока не будет иного приказа… А воюем за Родину, как Бог дал. И как Богом предписано, так и будет. Аминь. Ты лучше, сестренка, благослови наш Газават…
— Гал Аладович, — продолжает Аврора, — вы простите, но отвечая на ваш вопрос, далеко забежала. А перед войной, когда я была студенткой, был у меня парень-однокурсник. Мы любили друг друга, встречались, письма писали. Перед самой войной он сделал мне предложение. А я то ли для приличия, то ли не судьба, сказала: «Можно, я немного подумаю?» Тут началась война, больше я его не видела, и только позже узнала — он погиб в первый день войны от авиаудара.
После этого была долгая пауза:
— Налить вам еще чая? — предложила Аврора и чуть погодя сказала: — Было у меня в жизни еще одно предложение от вашего друга Ломаева.
— А ему почему отказала? — спросил Цанаев.
— Женат, ребенок… А если честно, не в моем вкусе.
— А ты не боишься одинокой на старости лет остаться? — вдруг ляпнул Цанаев.
— Уже старая, — усмехнулась Аврора, и тут же, став серьезной: — Очень боюсь, — она резко встала. — Гал Аладович, вам нельзя здесь долго быть, вредно.
— А тебе не вредно?
— Вы не поверите, — улыбнулась Аврора, — я здесь себя так хорошо чувствую… Этот разбитый город, руины. А дома стоны и вид изуродованных… И дома своего нет. Здесь, как в раю! — грустно улыбнулась она, и совсем неожиданно: — Гал Аладович, а вы почему не молитесь, вы ведь мусульманин? И вредные привычки у вас, — это похлеще нашей лаборатории.
Этим Цанаев был явно смущен. Стушевавшись, он вяло выдал:
— Ну и «рай» у тебя, — пошел на самый вверх, на балкончик, захотелось курить, а заодно подышать чистым воздухом после спертого угара подвала.