Айсберг
Шрифт:
— Выживет. У этого парня кишки десять миль длиной. Главный вопрос — сможет ли он ходить.
Тиди прижалась лицом к руке Питта и заплакала, судорожно, порывисто дыша, на нее волнами накатывали шок, боль и облегчение. Питт обнимал ее и молчал. И продолжал прижимать к себе дрожащее тело и гладить Тиди по волосам, когда подошел капитан Халл.
— Поднимите девушку первой, — сказал Питт. — У нее сломаны лодыжки.
— Мои люди развернули наверху пункт первой помощи в палатке. Там топят печь. Ей там будет удобно,
— А по воздуху ее нельзя эвакуировать?
Халл покачал головой.
— Простите, майор. Старый самолет за один рейс может забрать всего восемь человек на носилках. Боюсь, сначала нужно увозить тяжелораненых. Это случай, когда женщины идут последними. — Он кивком показал на Лилли. — Насколько тяжел этот?
— Разбиты плечи и таз.
Подошли два человека Халла с алюминиевыми носилками-корзинами.
— Забирайте этого человека первым, — приказал Халл. — И осторожнее. Он тяжело ранен.
Санитары осторожно уложили неподвижное тело Лилли на носилки и прикрепили веревку для подъема из предательского ущелья. На Питта произвели впечатление их четкие уверенные действия. Он был глубоко благодарен этим людям. Три минуты спустя Халл вернулся за Тиди.
— Хорошо, майор. Беру барышню.
— Будьте с ней осторожны, капитан. Она личный секретарь адмирала Сандекера.
По-видимому, удивить Халла было невозможно. Лишь на мгновение в его глазах что-то мелькнуло.
— Ну, ну, — сказал он. — В таком случае я буду лично сопровождать даму.
Халл нежно подхватил Тиди сильными руками и отнес к ожидающим носилкам-корзине. Верный своему слову, он поднялся с ней до самого верха, убедился, что ее уложили на постель в теплой палатке, и лишь тогда вернулся к руководству спасательной операцией.
Питт достал из-под руки пакет, медленно прошел по неровному дну ущелья и остановился перед русским дипломатом.
— Мистер Тамарецов, как ваши дела?
— Русским холод только приятен. — Он набрал горсть снега, лежавшего на груди. — Москва не Москва без снежной зимы. Для меня снег все равно что песок для араба: для всех проклятие, а для него часть жизни.
— Вам больно?
— Старый коммунист никогда не уступает боли.
— Жаль, — сказал Питт.
— Жаль? — повторил Тамарецов и подозрительно посмотрел на Питта.
— Да, потому что я собирался предложить вам средство для облегчения лихорадки, головной боли и несварения желудка.
— Опять юмор янки, майор?
Питт чуть заметно улыбнулся.
— Сарказм янки, — ответил он. — Вот главная причина, почему вы часто неверно оцениваете людей из других стран. У среднего американца есть в душе сарказм, который умом не понять. — Он сел рядом с Тамарецовым и достал бутылку водки. —
Тамарецов мог только смотреть на него, не веря своим глазам.
— Дал слово — держи. — Питт велел раненому русскому запрокинуть голову и поднес к его губам горлышко бутылки. — Вот, хлебните-ка.
Тамарецов залпом осушил четверть бутылки, прежде чем Питт отнял ее. Кивнул и что-то пробормотал. И вдруг в его глазах появилось теплое, проницательное выражение.
— Родная, настоящая советская, родная… Как вы сумели? — спросил он.
Питт пристроил бутылку в руки Тамарецову.
— Была распродажа, — сказал он. И встал, собираясь уходить.
— Майор Питт.
— Да?
— Спасибо, — просто сказал Тамарецов.
Весь укрытый белым снегом, он пустым взглядом смотрел на облака, когда Питт нашел его. Лицо спокойное и строгое, как у человека, не испытывающего боли, счастливого, довольного, нашедшего упокоение. Рядом склонился врач, осматривая его.
— Сердце? — спросил Питт тихо, почему-то опасаясь разбудить.
— Учитывая возраст, скорее всего, сэр. — Врач повернулся и обратился к стоявшему в нескольких футах Халлу: — Эвакуируем, капитан?
— Пусть лежит, — сказал Халл. — Наша задача — спасать живых. А этот человек мертв. И пока мы можем помешать остальным присоединиться к нему, надо заниматься ими.
— Конечно, вы правы, — устало сказал Питт. — Командовать вам, капитан.
Тон Халла смягчился.
— Вы знали этого человека?
— Я бы хотел знать его лучше. Его звали Сэм Келли.
Очевидно, имя ничего не сказало Халлу.
— Пора поднять наверх вас, майор. Вы и сами плохи.
Питт ответил:
— Нет. Я останусь здесь с Сэмом.
Он в последний раз закрыл Келли глаза и отряхнул снег со старого, морщинистого лица. Потом взял сигару — он узнал особый запас Сандекера — и вложил Келли в нагрудный карман.
Халл целую минуту стоял рядом, пытаясь найти слова. Начал что-то говорить, но передумал и просто кивнул с молчаливым пониманием. Потом вернулся к работе.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Сандекер закрыл досье, положил его и подался вперед, словно собирался прыгнуть.
— Если вы просите моего разрешения, ответ категорический: нет!
— Вы ставите меня в неловкое положение, адмирал.
Это произнес сидевший перед Сандекером человек, низкорослый и такой широкий в плечах, что едва помещался в кресле.
На нем были невзрачный черный костюм, белая рубашка и черный шелковый галстук. Очень часто он машинально проводил рукой по лысой голове, как будто искал существовавшие когда-то волосы, и невозмутимо смотрел серыми глазами, не мигая под пронзительным взглядом Сандекера.