Айвангу

Рытхэу Юрий Сергеевич

– Победа! Победа, друзья!

Громук открыл бочку со спиртом и ящик американского виски. Пекарь Пашков выставил бочку крепкой браги. Отовсюду неслись песни, люди рвали красные камлейки и мастерили флаги.

– Победа! Мы победили! – кричали в ярангах и на берегу моря.

– Мы победили, – сказал Айвангу Раулене. – Начнется мирная жизнь. Все, что мы не успели сделать до войны, сделаем теперь. Не удалось построить для всех чукчей людские жилища – нынче построим, не успели починить электричество – починим! Только бы люди вернулись!.. И я встану на ноги, Раулена!

Целый

день продолжалось веселье в Тэпкэне. Люди выходили с ружьями и стреляли в воздух, салютуя победе. Птицы, только что свившие гнезда, улетели от шума в горы и не возвращались, пока утомленные весельем тэпкэнцы не заснули.

Дождавшись ухода берегового припая, Айвангу отправился в Кытрын, чтобы узнать у районных деятелей, куда ему обратиться насчет протезов.

В Кытрыне стало многолюдно, как в настоящем городе. По улицам ходили люди в полувоенной форме, с орденами и медалями на груди – настоящие фронтовики. Они резко отличались от тех, кто провел военные годы в глубоком тылу.

Айвангу навестил Алима. Не прошло и трех лет со времени его женитьбы, а в тесной комнате уже ползало двое детишек – мальчик и девочка. Они были страшно шумливы и юрки, и казалось, что ребятишек у Алима больше, а Гальгана опять ходила беременная. Голос у нее стал тонкий и крикливый. Оба малыша еще тянули молоко из ее грудей.

Дети встретили Айвангу воплем восторга. Мальчик тут же попытался взобраться ему на плечи – Айвангу незаметно стряхнул его на пол, – а девочка поднесла к его глазам свою тряпичную куклу и потребовала, чтобы он поцеловал это невероятно грязное и замусоленное чудовище без носа и глаз.

– Мать, убери своих детишек! – крикнул Алим.

Айвангу не хотелось стеснять друзей, но уходить уже было поздно. Закон гостеприимства гласит: если приезжий ушел, значит он оскорбил хозяев.

Утром Айвангу пошел в райисполком. В большой приемной на стульях сидели ожидающие. Многие держали в руках и под мышками папки, завязанные черными тесемками.

– Вы к кому? – спросила Айвангу девушка, восседавшая перед огромной пишущей машинкой.

– К председателю, – ответил Айвангу и пристроился в углу, прислонившись спиной к стене.

В приемной напряженно и чинно помалкивали, как будто за дверью, обитой черным дерматином, лежал покойник. Айвангу вздрогнул, когда застучала огромная пишущая машинка. Невольно подумалось, что именно так стреляет пулемет.

Время от времени кто-то входил в кабинет председателя, кто-то выходил. Так же тихо и незаметно восполнялось освободившееся место в приемной.

– Ваша очередь! – девушка ткнула пальцем с красным ногтем в сторону Айвангу.

Айвангу смутил красный, как будто только что окунутый в кровь, ноготь. Вырос ли он сам по себе или девушка его раскрасила?

– Ваша очередь! – с ноткой нетерпения повторила секретарша.

Айвангу заковылял к двери. За большим письменным столом, к которому буквой «Т» был приставлен еще длинный стол, сидел Пряжкин.

Айвангу эта обстановка показалась очень знакомой. Он даже вспомнил, где видел ее, – на большой картинке в журнале: там точно так же стояли столы в кабинете Сталина в Кремле.

– Здравствуй, герой! – громко поздоровался Пряжкин. – Какими судьбами?

– Мне нужно поговорить о ногах.

– Тогда ты попал не по адресу, – ответил Пряжкин. – В больницу тебе надо.

– Выслушайте меня, – взмолился Айвангу. – Только вы сможете помочь.

Айвангу начал рассказывать о своей мечте ходить, как все люди. Он видел протез у радиста полярной станции, и тот уверял, что и Айвангу можно сделать такие ноги – нужно только подождать до конца войны.

– Я терпеливо ждал. Отдавал своих песцов в фонд обороны, я тоже воевал, помогал. Я хочу стоять!

Пряжкин, казалось, был растроган. Он в каком-то замешательстве оглядел Айвангу и вышел из комнаты. Через полминуты он вернулся.

– А теперь рассказывай, как дела в вашем колхозе.

– Наши охотники обрадовались было, что окончились военные занятия, но, оказывается, предстоит еще война с Японией.

– Война с Японией уже началась.

– Как началась? – Айвангу удивился.

– Вот так – началась, – просто ответил Пряжкин, как будто речь шла о чем-то обыденном и очень привычном. – Не волнуйся, я думаю, что она скоро кончится.

В дверь постучали.

Айвангу обернулся и вскрикнул от удивления. Перед ним стоял доктор Моховцев. Разумеется, не тот молодой парень, который лечил Айвангу и рыдал над телом умершего друга. У этого Моховцева были длинные, рыжеватые, будто опаленные огнем, усы, лицо прорезали морщины, а левая рука… Вместо левой руки беспомощно болтался пустой рукав гимнастерки. На груди у Моховцева висели ордена и медали и было нашито несколько красных полосок.

– Айвангу! – закричал доктор и бросился обнимать его. – Вот ты какой стал!

– Он у нас герой! – гордо сказал Пряжкин. – Всех добытых песцов сдавал в фонд обороны. Получил личную телеграмму от Верховного Главнокомандующего.

– Молодец! – восхитился Моховцев. – Между прочим, я всегда верил в тебя.

– Теперь он хочет новые ноги, – сказал Пряжкин.

– Протезы хочу, – пояснил Айвангу.

– Ну, пошли ко мне, поговорим.

Айвангу вошел в знакомый кабинет. Та же мебель, выкрашенная белой масляной краской, большой зеленый будильник с тем же громким тиканьем. Только Моховцев и Айвангу постарели по сравнению с вещами, которые здесь находились.

– А у вас много орденов!

– Вот наградили, – Моховцев вздохнул. – Дай-ка мы с тобой попьем чайку. Настоящего, нашего, чукотского. И заодно о твоем деле поговорим.

Моховцев принес чайник, какие-то медицинские стеклянные банки вместо стаканов. Стенки банок были прозрачные, и докторский чай казался в них особенно красивым на цвет.

– Ну, а теперь о себе, как жил, что делал?

Айвангу рассказал о себе в нескольких словах и сам удивился, как мало он, в сущности, прожил. Ему всегда казалось, что детство и юность у него далеко позади к пережито столько, что иному хватит на всю долгую жизнь.